вожак. Тут она задумывается. Вожак ли? Ну а кто ещё же? У него для этого есть все атрибуты: несколько самок, детёныши, подвластное племя и эта его уверенность, от которой змейки на её голове устраивают довольный танец.
Но с третьей информацией, которую мазака ей даровал, она сама стала замечать странные изменения. Мазака — не только вожак. Он вдруг ещё и… мужчина. Что бы это, фака, ни значило. И почему у неё внутри так дёргается от одной мысли о нём, она тоже не знает. Фака-така!
В последнее время Мать выводка стала замечать всё больше изменений в себе. Теперь ей всё больше нравится ходить в миловидном обличье с гладкой и нежной голубой кожей и легкой тонкой фигуркой, и даже кожаные портупеи не раздражают. Раньше любая тряпка ей казалась пыткой, а теперь она ещё подумывает — может, платье попробовать? Да и чтобы мазака видел! Мать выводка тут же мотает головой, и маленькие змейки дружно мотаются следом — как будто отгоняют нелепые мысли, которые сама же и придумала.
Змейка напоминает себе: она — хищница. Она рубит, рвёт, дерёт… и делает кофе мазаке. Кофе, фака.
Змейка хмурится и вдруг замечает движение в воде. Среди волн появляется судёнышко с дампирами. Небольшой катер на магической тяге. Плывут тихо, но белые гребни вокруг их выдают.
Змейка сразу выгибается, цепко смотрит вниз и рычит:
— Жжёлтый, ссспускайся. Добыча внизу, фака.
Золотой недовольно отзывается по мыслеречи:
— Какая добыча, Горгоних? Рыб что ли увидела? Ждать велено.
Змейка, уже приняв боевое обличье, щёлкает клыками:
— Спускайся, фака, Жёлтый!
Золотой демонстративно хмыкает на невежество этой четырёхрукой хищницы, но всё же слегка снижается.
Змейка прыгает в воду, скрывается в волнах, и уже через несколько мгновений цепляется медными когтями за корпус катера, подтягивается наверх, взбирается на борт — и оказывается на палубе.
Дампиры резко оборачиваются. Лица вытягиваются, руки у всех одновременно тянутся к клинкам на поясах. Мгновение — и серебристый туман туманных доспехов окутывает их тела.
Один испуганно спрашивает:
— Ты ещё кто такая⁈
Змейка оскаливается. Хвост легко постукивает по палубе. Змейки на голове любопытно подаются вперёд. Хищница вскидывает все четыре смертоносные руки:
— Я — Матттть выводка! Гон-и-ите кофеваррррку, фака!
— Что⁈ — визжит дампир в ужасе.
— Кофеваррка или жизнь, фака!
* * *
Туманный доспех я снова сделал сером, но чем дальше идем от первой таверны, тем сильнее убеждаюсь, что надо было идти одному. Моё прикрытие «жёсткий хозяин с двумя пленницами» выглядело идеально при планировании, но в реальности это выглядело как «сутенер с двумя супермоделями». Мои красавицы не просто привлекают дампирское внимание — они его оживляют. Слишком уж красивы мои жены. Да блин, если бы я таскал с собой элитных фотомоделей, они бы всё равно проиграли по уровню визуального притяжения этим двум.
Я озвучиваю вслух, вернее, по мыслеречи:
— Вы слишком привлекаете внимание.
Настя печально вздыхает:
— Прости, Даня, за то, что мы такие красивые у тебя.
— Да нет, — отвечаю спокойно, — это не недостаток плана. Формально-то всё выглядело прилично. Просто дампиры, похоже, не привыкли к рабыням с такими данными.
И в подтверждение моих слов мимо проходит очередной кровосос. Глаза стеклянеют, слюна чуть ли не капает, взгляд намертво прилипает к бронзовым бёдрам Насти. Он даже клыки непроизвольно выпускает, как кот, увидевший жаркое.
Ну а я ему пси-укол прямо в задницу — чётко, точечно, чтобы не убить, а сбить настрой. Он на ходу застывает, моргает, теряет ориентацию, и через секунду шикарно впечатывается лбом в фонарный столб.
Настя по мыслеречи прыснула смехом, Светка сдерживается, но уголок рта у неё дёргается.
Мы идём по главной улице, плитка под ногами блестит после дождя, будто кто-то разлил жидкое стекло. Светка пару раз специально шлёпает подошвой по мокрой плитке, ей нравится звук. Прямо как ребенок, а ведь уже молодая мама.
Выходим на площадь. Сбоку торчит вывеска таверны «Пиво и сиськи». Хм, отличное название, даже без попытки притвориться приличными. Дампиры не только сосут кровь, но пиво и, видимо, женскую грудь.
Странно, что на площади почти никого. Пустовато. А те, кто есть, держатся подальше от центра, будто тут разложили мину и забыли предупредить.
Светка делает шаг вперёд и случайно переступает натянутую красную верёвку, раскинутую прямо поперёк площади.
И тут же раздаётся истеричный ор.
— Рабыня встала за черту!
Откуда-то выскакивает дампир в черном балахоне — жирноватый, нервный, глаза выпученные. Типичный религиозный придурок, только кровососный. Он показывает на Светку так, будто она наступила на священные яйца его бога.
— Черта пройдена! — уже визжит он в два раза громче.
— Ну пройдена. И что? — спрашиваю я совершенно спокойно.
Он буквально вибрирует от возмущения:
— Как что⁈ Прояви уважение! Я жрец Бога Горы!
— Горы, значит… — протягиваю задумчиво.
Нет, я конечно, знал что дампиры поклоняются именно астральным богам, но вживую увидеть жреца Горы не ожидал. Да и вообще, как по мне, странно поклоняться жирному Демону. Впрочем, не осуждаю. Может, этому чернобалахонному действительно хочется вымолить у Горы «посмертие в Астрале без страданий». Хотя, зная Гору, могу сказать точно: ему такие просьбы до лампочки. Скорее устроит мучительное посмертие за попытку уговорить.
Дампир-жрец всё ещё орёт, будто я у него кошелёк украл:
— Твоя рабыня переступила красную черту!
Я смотрю на него без особых эмоций:
— Ты это уже провизжал. Что дальше-то?
— Она теперь принадлежит Горе! Такова традиция. Когда мы раскидываем красную верёвку, символизирующую переход в Астрал, никто не вправе её переступать. Переступил — принадлежишь Горе. То есть храму! — и облизывается на Светку.
Какие-то в этом городе все невменяемые. Даже с девушками спокойно не прогуляешься, сразу все хотят отобрать.
— Варежку закрой, она мне принадлежит, — отмахиваюсь.
Жрец шарахается назад:
— Ты оспариваешь решение Астрального Бога⁈ Тогда сразись с чемпионом нашего храма!
Вот честно, уже еле сдерживаюсь. Мои перепончатые пальцы! Значит, сначала Гора добивается власти надо мной, теперь ещё и на жену мою позарился. И эти кровососы тоже нашли, кому поклоняться. Сами уже от Горы недалеко ушли.
И слышу, как вокруг недовольно ворчат прохожие:
— Опять они…
— Кидают свои верёвки, где хотят…
— Наших рабов потом уводят…
— В прошлый раз прям на базаре свою бичёвку бросили и всех, кто стоял на постаменте, забрали! Весь невольничий рынок!
Я хмыкаю про себя. Конечно, невольничий рынок — это неприемлемо, но жрецы, похоже, абсолютное дно даже среди местных рабовладельцев. Такие паразиты, что им любой повод дай — и они объявят всех вокруг «собственностью Горы».
Тем временем жрец машет рукой, призывая из-за угла
