в камзоле тёмно-серого сукна. Широкополая чёрная шляпа скрывала часть лица, но даже издалека был виден жёсткий, лишенный эмоций взгляд, устремленный прямо на наш корабль. Он что-то сказал бородатому грузчику, преградившему путь, и тот, взглянув на него, поспешно шарахнулся в сторону.
— Якоб, — тихо сказал Пьер Мартель, и в его голосе прозвучало облегчение.
Это был Якоб ван Дейк. Он подошёл к сходне, его глаза быстро, оценивающе скользнули по борту, по матросам, по грузчикам, по нам. Взгляд был быстрым, как у бухгалтера, сверяющего столбцы цифр. Он остановился на Элизе, и тут в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка, а скорее лёгкое, почти неуловимое смягчение вокруг глаз. Он снял шляпу, открыв тёмные, аккуратно подстриженные волосы и высокий лоб.
— Месье Мартель. Мадемуазель Элиза. Добро пожаловать в Амстердам.
Голос у него был ровный, низкий, по французски он говорил бегло, почти без ошибок, с характерным хрипловатым гортанным акцентом,
Пьер Мартель спустился по сходне первым и крепко обнял Якоба, похлопав по спине.
— Друг мой! Наконец-то. Я уже начал думать, что Нептун решил оставить нас у себя в гостях.
— Я ждал ваше прибытие каждый день, — отозвался Якоб, и его взгляд снова перешёл на Элизу, которая медленно сходила на берег, придерживая юбку.
Она ступила на деревянный настил, и на миг её лицо исказила дурнота — тело, привыкшее к постоянной качке, теперь бунтовало против неподвижной земли. Она сделала шаг, потом ещё один, и подняла на Якоба глаза. В них смешались робость, любопытство и смущение.
— Месье ван Дейк — начала она.
— Якоб, прошу вас, — перебил он мягко. — Мы ведь не чужие.
Он взял её руку и поднёс к губам.
— Вы сильно изменились, мадемуазель, — сказал он, глядя на неё. — Портрет, который прислал ваш отец, уже не соответствует действительности. Выглядите намного лучше.
Элиза слегка покраснела от смущения и опустила глаза.
Я оставался в тени, чувствуя себя лишним. Но Мартель вытащил меня вперёд.
— А это, Якоб, Бертран де Монферра, сын моего старого друга. Он будет нам помогать и учиться.
Якоб ван Дейк повернул ко мне свой взгляд. Теперь я видел его лицо полностью — умные серые глаза, прямой нос, плотно сжатые губы. Лицо человека, привыкшего считать деньги и риск, не склонного к сантиментам. Он протянул руку для рукопожатия. Жест твёрдый, сухой, без лишнего давления.
— Здравствуйте, Бертран де Монферра. Пьер писал о вас. Рад, что вы благополучно прибыли.
В его тоне не было ни приветливости, ни враждебности. Я пожал его руку.
Он взглянул на одного из своих людей — крепкого парня в кожаном фартуке, стоявшего рядом с подводой, — и слегка кивнул. Тот тут же начал отдавать распоряжения грузчикам, указывая, куда складывать наши сундуки.
— Мой дом на Кейзерсграхте. Не самый большой, но достаточный, — сказал Якоб, жестом приглашая нас следовать. — Я распорядился подготовить комнаты. Вам нужно отдохнуть с дороги, привести себя в порядок. Ваши слуги разместятся на верхнем этаже. Завтра мы обсудим дела.
Мы двинулись за ним, пробираясь сквозь портовый ад. Якоб шёл впереди, и толпа перед ним словно расступалась. Его походка была быстрой, экономной, без лишних движений. Он не оглядывался, уверенный, что мы последуем. Пьер Мартель, шагая рядом, задавал короткие вопросы о ценах на сукно, о последних корабельных новостях. Якоб отвечал так же коротко, цифрами и фактами.
Мы свернули с шумного причала на набережную канала, и мир мгновенно преобразился. Шум отступил, превратившись в приглушённый гул. Перед нами открылся новый вид — зеркальная гладь воды, ряды лип, и строгие кирпичные фасады с огромными окнами.
Вдоль канала располагалось огромное количество домов, они образовывали единообразный архитектурный узор с незначительными вариациями. Мы прошли, наверное, мимо сотни из них — узкие, высокие, каменные, они стояли шеренгами по обеим сторонам, как солдаты на параде. Солнце отсвечивало от воды, канал был заполнен лодками, которые перевозили товары и людей. На набережных и мостах была самая разная публика — от богатых купцов и их семей до портовых рабочих, слуг и ремесленников, работающих в своих лавках. Тут же играли дети. Стоял непрерывный гам многоголосой толпы.
Перед одним из домов, ничем особенно не выделявшимся среди соседних, кроме особенно тщательно вымытых окон и сверкающей начищенной дверной ручки в виде львиной головы, Якоб остановился.
— Пришли. Заходите.
Дверь открыла пожилая, сухопарая женщина в тёмном платье и белоснежном чепце — экономка.
— Марта, это наши гости из Франции. Месье Мартель, мадемуазель Элиза и месье де Монферра. Отведи их в приготовленные комнаты. Распорядись насчёт горячей воды и еды. Размести их слуг.
— Да, местер ван Дейк, — ответила женщина также по французски.
Мы вошли внутрь. Узкий сквозной коридор, высоченный потолок, по обеим сторонам — двери. Слева, вместо одной из дверей — узкий крутой трап на верхние этажи. Интерьер был под стать хозяину — сдержанным, богатым, но без малейшей роскоши. Тёмный дуб панелей на стенах, плиточный пол с геометрическим узором. На стене — большая подробная карта мира и небольшая гравюра — портрет сурового старика в такой же как у Якоба чёрной шляпе, вероятно, отца. Никаких гобеленов, никаких позолоченных безделушек.
— Вам покажут ваши комнаты на втором этаже, — сказал Якоб, снова глядя на часы. — У меня сейчас назначена встреча в Биржевой конторе. Мы увидимся за ужином. Марта все устроит.
Он снова кивнул, быстрый, деловой кивок, ещё раз поцеловал руку Элизы и, надев шляпу, вышел обратно на улицу, растворившись в отлаженном ритме города, который, казалось, был продолжением его самого.
Мы остались в узком, прохладном коридоре под взглядом экономки.
Элиза смотрела на лестницу, ведущую наверх, в незнакомые комнаты, в свою новую жизнь. В её глазах были облегчение от окончания пути, и робость перед будущим, которое теперь имело имя, лицо и безупречно точный ход своих серебряных часов.
Пьер Мартель положил руку ей на плечо.
— Все хорошо, Элиза. Мы на месте. Он — человек дела. Здесь все такие. Ты привыкнешь.
Марта беззвучно двинулась к лестнице, давая понять, что нам надо следовать за ней. Мы потянулись вверх по трапу, который вёл на второй этаж, оттуда на третий, и ещё выше, под самую крышу. Наши шаги гулко отдавались в пустом, чинном пространстве дома Якоба ван Дейка.
Вечер тянулся медленно, как густой сироп. Маленькая комнатка, отведённая мне, была на втором этаже, с окном, выходящим на задний двор. Она напоминала монашескую келью — узкая кровать с пологом, дубовый стол, стул, тяжёлый сундук для одежды. На стене — те же тёмные деревянные панели. Ничего лишнего. Тишина после портового
