данных, подобрать пропорции… и не угробить его раньше времени.
Пит слушал и чувствовал странное, холодное удовлетворение. Битва только начиналась, но первый раунд был не за ними.
Сессии шли день за днём. Дозы росли, разряды становились сильнее. Они пробовали разные подходы: изображения, звуки, запахи. Искажённый голос Китнисс. Её лицо, смешанное с чем-то отвратительным.
Каждый раз Пит терял что-то.
Мать — остался факт, но пропала связь. Отец — лицо расплывалось, становилось чужим. Братья — он знал, что они были, но детали уходили, как вода сквозь пальцы.
Каждая потеря оставляла дыру в ткани личности. Но центр держался. Китнисс оставалась чёткой, яркой.
Пит научился уходить от навязанной боли. Не бороться напрямую — проваливаться глубже, туда, где разряд становился далёким эхом. Там он находил её — не экранную, а настоящую. Моменты, которые принадлежали только им.
***
Однажды доктор вошёл в сопровождении людей в военной форме. Голос звучал напряжённее обычного.
— Повстанцы активизировались. Тринадцатый наступает. Президент Сноу требует результатов быстрее. Мы переходим к следующей фазе: не просто стирание — замещение. Наша задача — превратить любовь в ненависть.
Военный держал шприц с жидкостью странного цвета. Игла вошла в вену. Мир поплыл.
Пит снова оказался в руинах пекарни. Уик ждал его — едва различимый силуэт в белом свете.
— Новый препарат, — сказал он. — Они хотят подменить чувства.
— Знаю.
— Что будем делать?
— Выбирать, как раньше. Что сохранить, а что отдать.
— Я уже столько отдал.
— Придётся отдать ещё.
Пит оглядел руины.
— Прикрой её. Прикрой то, что нужно, чтобы вернуться. Остальное я отстрою. Если выживу.
Свет вспыхнул. Пит почувствовал, как что-то внутри рвётся.
Воспоминания о матери и отце — голоса, прикосновения — исчезли окончательно. Остался сухой факт существования. Даже имена ушли. Воспоминания о братьях — смех, ссоры — тоже потянулись в белую пустоту.
Боль была не телесной. Это была пустота в голове — там, где ещё недавно жили голоса и тепло.
Пит очнулся. Доктор изучал данные со странным выражением — смесь разочарования и профессионального любопытства.
— Вы потеряли значительную часть периферийных воспоминаний, — произнёс он наконец. — Семейные связи, детские впечатления — стёрты. Но центральная связь с мисс Эвердин не только сохранилась. Она усилилась. Как будто вы сожгли всё вокруг, чтобы оставить её одной-единственной.
Пит молчал.
— Так не бывает. Препарат воздействует на связи одинаково. Нельзя выбирать.
Можно, подумал Пит. Но не сказал.
— Президент будет разочарован.
— Посмотрим, — спокойно заметил доктор. — У нас ещё есть время.
Дверь закрылась.
Пит прошёлся по остаткам памяти. Пекарня — руки помнили движения, но чувство ушло. Двенадцатый — карта без ощущения дома. Он знал, что должен испытывать горе, но вместо него была холодная пустота человека, который научился отсекать лишнее, чтобы выжить.
Но Китнисс оставалась. Чёткая. Живая. Настоящая. Серые глаза. Тёмные волосы. Её голос. Пока она была там — они не победили.
***
Сессии продолжались. Пару раз он просто отключался в процессе, и его оставляли в покое на несколько дней — чтобы тело не развалилось раньше времени.
Доктор пробовал новые препараты, новые приёмы. Видео Китнисс с повстанцами. Голос диктора: «Она предала тебя. Она никогда тебя не любила».
Пит уходил глубже.
Он находил её — не подменённую, не исковерканную. Представлял, как строит крепость внутри собственного сознания. Каждое воспоминание о Китнисс — её смех у воды, запах хвои от куртки, решительный блеск глаз — становилось кирпичом. Он замуровывал их в самом нижнем слое памяти, оставляя снаружи пустые оболочки: даты, имена, сухие факты. Он строил лабиринт, в котором препараты будут бродить, пока не устанут.
Однажды доктор пришёл без оборудования.
— Вы самый интересный случай за всю мою карьеру, — сказал он. — Мы ввели достаточно препаратов, чтобы стереть память десятку людей. А вы всё равно помните её. Любите. Хотите вернуться.
— Да.
— Почему?
— Потому что она — единственное, что ещё имеет значение. Единственное, у чего оно осталось.
Доктор помолчал.
— Вы потеряли воспоминания о семье. О доме. По всем показателям вы должны быть сломлены. Но держитесь за одного человека — и вам хватает.
— Вы не поймёте.
— Возможно. — Доктор отвёл взгляд. — Но война идёт. А пока она идёт — вы будете здесь.
Он ушёл.
Пит остался в белой тишине. Он думал о Китнисс — о том, как странно и страшно стало понимать: чтобы выжить, ему нужна одна мысль, одна эмоция. И ею была она. Будущее, которого могло не быть — но которое он всё равно держал.
Он не знал, выберется ли отсюда. Не знал, каким станет, если выберется. Но знал: пока он помнит — они не победили.
***
Пит закрыл глаза и потянулся туда, где ждал Уик.
Снаружи что-то происходит, пришло ощущение. Война. Повстанцы давят.
Он не знал, откуда это знание. Может, обрывки разговоров охраны. Может, напряжение доктора. А может — глубже.
Они придут за нами?
Ответ был не словами, а образом: дверь, распахивающаяся в темноту. Фигуры с оружием.
Может быть.
Пит открыл глаза. Белая комната была прежней — стены, потолок, ремни, металлический стол.
Но он изменился.
Пит Мелларк, который вошёл сюда мальчишкой с домом, семьёй, лицами и голосами, исчез. На его месте был тот, кто потерял почти всё, но удержал главное. Тот, кто знает цену каждому воспоминанию — потому что платил за них болью.
Где-то за стенами шла война. Дистрикты поднимались против Капитолия. Китнисс — его Китнисс — боролась. И он будет бороться тоже.
Каждая сессия, которую он переживал, была маленькой победой. Каждое воспоминание о ней — актом сопротивления.
Они хотели сделать из него оружие против тех, кого он любит. Он не даст им этой радости.
Я вернусь к тебе, подумал Пит. Обещаю.
И где-то в глубине — там, куда боль не добирается, — горел огонь, ждущий своего часа.
Глава 2
Успокоительное превратило мир в вязкий туман, но мыслей не выключило — только замедлило. Они ходили по кругу и неизменно возвращались к одному: к его лицу на экране.
Китнисс лежала в своей комнате, глядя в серый потолок Тринадцатого. Комната была маленькой и безликой, как всё здесь, под землёй. Узкая кровать, металлический шкаф, лампа с тусклым жёлтым светом. Ничего лишнего. Ничего своего.
Лекарства не приносили настоящего отдыха. Они просто ставили между ней и миром стекло — глушили ярость,
