запомнить.
— Мисс Эвердин, — произнесла Коин ровно, без намёка на сочувствие. — Я понимаю ваше желание участвовать. Но вы должны понимать: спасательная операция сейчас невозможна.
Китнисс осталась у двери. Садиться за стол означало согласиться играть по их правилам.
— Почему?
— Потому что мы не знаем, где он. Потому что после его действий Капитолий поднял уровень готовности: усиленные патрули, проверки, комендантский час. Любая попытка проникновения обойдётся нам десятками жизней. Возможно — сотнями.
— Вы обещали, — голос Китнисс дрожал, но не от слабости — от ярости. — Когда я согласилась стать Сойкой, вы обещали, что спасение Пита будет приоритетом.
— Когда появится возможность, — уточнила Коин.
— Её нет, — отрезала Китнисс.
Плутарх кашлянул, пытаясь сгладить острые углы.
— Мы работаем над этим, Китнисс. Агенты ищут информацию. Как только выясним, где его держат…
— Сколько? — перебила она. — День? Неделя? Месяц? Каждый час там — это ещё один час, когда они ломают его.
Коин даже не моргнула.
— Я понимаю ваши чувства. Но на войне чувства редко помогают. Нам нужно думать головой.
— Головой, — повторила Китнисс с горечью.
— Да. И сейчас важнее всего — контрпропаганда.
Коин поднялась и подошла к карте Панема. Дистрикты были отмечены цветами: зелёным — где восстание держало верх, красным — где Капитолий стоял крепко, жёлтым — где шли бои.
— Капитолий объявил, что Пит Мелларк «подвергся промыванию мозгов повстанцами», — сказала Коин, не оборачиваясь. — Что мы сделали из него машину для убийств. И они крутят эту версию круглые сутки.
Китнисс молчала, чувствуя, как поднимается знакомая тошнота.
— В дистриктах многие не знают, кому верить. Они видели записи: кровь, мёртвых миротворцев. Для одних это доказательство, что мы способны ударить. Для других — что мы такие же чудовища.
Коин повернулась.
— Вы — Сойка-пересмешница. Ваш голос услышат. Расскажите правду о Пите. О том, каким он был до арены. О том, через что вы прошли. Пусть Панем увидит человека за кадрами — не «машину», а жертву системы, которая превращает детей в убийц.
— Вы хотите использовать его, — тихо сказала Китнисс. — Его историю. Меня.
— Я хочу, чтобы вы сказали правду. А то, что правда работает на нашу сторону, — приятное совпадение.
Китнисс понимала: это тоже нажим. Коин давила на её боль, как на рычаг. Цвет формы другой — приёмы те же.
И всё же выбора у Китнисс почти не было. Если это приблизит момент, когда Пита можно будет вытащить…
— Если я соглашусь, — медленно произнесла она, — вы сделаете его спасение настоящим приоритетом? Не «когда появится возможность», а настоящим.
Пауза. Коин смотрела на неё, прикидывая цену.
— Когда мы получим информацию о его местонахождении, — сказала она наконец, — мы сразу начнём планирование операции. Это я обещаю.
Это было не то, чего Китнисс хотела. Но всё равно — больше, чем пустота.
— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это.
Хэймитч ждал её в коридоре, прислонившись к стене, скрестив руки.
— Ты знал, — сказала Китнисс вместо приветствия. — Знал, что она так повернёт.
— Я знал, что она попытается тебя использовать. Как использует всех, — сухо отозвался он и пошёл рядом. — Но она права в одном: твой голос — оружие. Может, самое сильное из того, что у нас сейчас есть.
— Я не хочу быть оружием.
— Никто не хочет. Но мы в войне по уши. — Он помолчал, затем добавил тише: — И есть кое-что, чего я не сказал при всех.
Китнисс остановилась.
— Что?
— У меня есть свой источник. В Капитолии. Человек, который мне должен достаточно, чтобы рискнуть головой. Он попробует выяснить, где держат Пита. Это займёт время, но…
— Почему ты не сказал на совещании?
— Потому что я Коин не доверяю, — тихо ответил Хэймитч. — У неё своя игра. И я не уверен, что мы в ней на одной стороне. Если она узнает о моём человеке, она попробует развернуть это по-своему. Я скажу ей только тогда, когда у нас будут хоть какие-то точные сведения.
Китнисс посмотрела на него иначе — на человека, которого привыкла видеть сломанным и злым. Сейчас в нём была решимость, которую она раньше не замечала.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она.
Хэймитч долго молчал.
— Потому что он сделал то, чего я не смог за двадцать пять лет, — наконец произнёс он. — Бросил вызов системе. Добрался почти до Сноу. — Он мотнул головой. — И потому что ты любишь его. Потому что он… хороший. И мне не всё равно.
Он положил руку ей на плечо.
— Обещаю: когда придёт время вытаскивать его, я буду рядом. Даже если придётся идти против Коин.
Вечером Китнисс пришла в тренировочный зал.
Ей нужно было двигаться. Нужно было куда-то деть ту разрушительную энергию, что жгла изнутри. Лук она даже не взяла: руки дрожали. Вместо этого выбрала боксёрскую грушу.
Удар. Ещё. Ещё.
Она била, пока костяшки не начали гореть, пока боль не стала достаточно сильной, чтобы заглушить всё остальное. Била — и думала о Пите. О том, что с ним делают прямо сейчас, в эту минуту.
— Если хочешь переломать руки, есть способы быстрее.
Джоанна Мейсон стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Волосы отросли после Игр, но всё ещё торчали в разные стороны. Худое лицо, острые скулы, глаза, которые видели слишком много.
Китнисс не ответила и продолжила бить. Джоанна подошла к соседней груше и тоже начала работать — молча, сосредоточенно. Несколько минут они били в одном ритме, и этот общий, тупой звук почему-то успокаивал.
— Я видела записи, — сказала Джоанна наконец. — То, что он устроил в Капитолии. Все видели.
Китнисс молчала.
— На арене я думала, что понимаю, на что он способен. Видела, как он резал карьеристов. Думала: талантливый мальчик, просто умеет скрывать. — Джоанна остановилась, вытерла пот со лба. — Но это… это не то слово. Это другой уровень.
— И что ты хочешь сказать? — глухо спросила Китнисс.
— Что твой пекарь — не просто пекарь. И никогда им не был. — Джоанна посмотрела прямо, не пряча грубости. — Я не знаю, откуда это в нём, как оно проснулось. Но человек на этих записях… это что-то невозможное.
Она
