превращая её в тупое, бессильное раздражение. Воздух казался тяжёлым, пах бетоном и озоном, и Китнисс ловила себя на странной мысли: даже в лесу, под самой злой грозой, дышалось легче, чем здесь — под защитой сотен метров породы.
Стоило закрыть глаза — и сразу всплывала трансляция. Пит в свете капитолийских прожекторов: раненый, избитый, но всё ещё опасный — опасный так, как бывает опасен не загнанный зверь, а человек, который умеет держать себя в руках.
Она видела это несколько часов назад. Наручники, коридор, ровные шеренги миротворцев. Камеры транслировали всё на весь Панем — чтобы каждый увидел «поверженного врага». Лицо — в синяках и ссадинах. Но он шёл сам. Не сгибаясь. Не пряча взгляда.
Китнисс прокручивала этот отрывок в голове снова и снова. Даже в цепях его движения сохраняли ту странную, пугающую точность, которую она заметила ещё на Квартальной бойне. Он не просто шёл — он считывал обстановку. Быстрый, цепкий взгляд скользил по лицам, по оружию, по углам, по камерам. На мгновение он едва заметно перехватил запястья — проверил, как сидят замки на наручниках. В этом жесте было столько холодной деловитости, что Китнисс невольно поёжилась.
Эта сцена засела в памяти болью: она держалась за него — и одновременно боялась. Боялась того, кем он стал. Боялась, не потерял ли себя по дороге.
— «Реабилитация», — произнёс Сноу в следующем обращении так, будто само повторение делает ложь правдой. — «Этот молодой человек стал жертвой жестокой промывки мозгов со стороны повстанцев. Мы восстановим его разум и вернём ему человечность, которую они отняли».
Ложь. Каждое слово — ложь, завернутая в отеческую заботу. Китнисс знала, что скрывается за этим «реабилитация». Все в дистриктах знали — просто почти никто не произносил это вслух. Победители, которые возвращались из Капитолия изменёнными. Пустые глаза. Странные реакции. Внезапные приступы ярости или паники, как будто внутри человека кто-то дёргал за невидимые нитки.
Хайджекинг. Промывание мозгов ядом трекер-ос, болью и выученной реакцией. Превращение человека в оружие против тех, кого он любит.
Она попыталась вскочить, когда услышала это. Попыталась кричать, требовать немедленной операции. Её удержали — Хэймитч, кто-то из охраны, — а потом пришла женщина в белом халате с иглой, и мир стал мягким и далёким.
Но даже сквозь туман Китнисс помнила его глаза. На секунду — всего на секунду — камера дала крупный план, и она увидела то, чего остальные не заметили.
Он не был сломлен.
В глубине глаз горело что-то упрямое, несгибаемое — маленький огонь, который не тушат ни наручники, ни прожекторы.
Держись, подумала она тогда. Пожалуйста, держись.
Она не спала. Просто лежала, пока серый свет не начал меняться: в Тринадцатом не было окон, но система освещения имитировала день и ночь. Утро пришло холодное и равнодушное.
В дверь постучали. Хэймитч вошёл, не дожидаясь ответа — привилегия наставника и почти единственного человека, которому она ещё верила.
Выглядел он так же плохо, как она себя чувствовала: тёмные круги под глазами, щетина, помятая одежда. Алкоголь в Тринадцатом был под запретом, и Хэймитч переживал это тяжело. Но сейчас его трезвость пугала: взгляд слишком ясный, слишком прямой — и боли в нём было слишком много.
— Есть новости, — бросил он, садясь на единственный стул. — Наши в Капитолии сумели передать кое-что.
Китнисс приподнялась. Туман отступил, вытесненный чем-то острым — надеждой или страхом; она не различила.
— Где он?
— Точно не знаем. Капитолий засекретил всё, что связано с ним. Перевели куда-то сразу после обращения Сноу — и тишина. Даже наши внутри не могут пролезть.
— Тогда что это за новости?
Хэймитч устало провёл ладонями по лицу — жест, который она видела сотни раз.
— Новости в том, что они его боятся. Я видел сводки о том, что он сделал в городе, прежде чем его взяли. Сотни миротворцев. Попытка прорваться в президентскую резиденцию. Разговор со Сноу — ну, почти. — Он качнул головой. — Они такого не видели. Один человек против всего Капитолия — и он почти прошёл.
Китнисс стиснула зубы, чтобы не спросить вслух то, что и так рвало горло: «И что теперь?»
— Военные аналитики вторые сутки перемалывают записи его пути к бункеру, — продолжил Хэймитч, и в его глазах мелькнул опасный, чужой интерес. — Они в ступоре, Китнисс. Пит обходил слепые зоны камер, ставил ловушки из мусора и железа, менял позиции быстрее, чем штурмовые группы успевали договориться, что вообще происходит. Это не «арена». Это другое. Городская война. Знание человеческого тела. Он бил в сочленения брони так, будто сам её проектировал.
Китнисс вспомнила размытые кадры из новостей: тень, скользящая по улицам, и тела, остающиеся за ней. Это был Пит — и не Пит. Тот мальчик, которого она знала, не мог двигаться так. Не мог убивать с такой холодной точностью. Таких глаз у него не было. И всё же это был он.
— И что это меняет? — спросила она глухо.
— Меняет всё. Они его не убьют. Он слишком ценен. Они будут разбирать его на части — не ножом, так иглой. Поймут, как он это делает. И попробуют использовать.
— Против нас, — тихо сказала Китнисс.
— Против нас. Против тебя, — подтвердил Хэймитч.
Китнисс сжала край одеяла так, что побелели костяшки.
— Мы должны вытащить его.
— Знаю. И будем пытаться. Но сначала — совещание. Коин хочет тебя видеть.
Командный центр Тринадцатого был в самом сердце комплекса: огромное помещение с низким потолком, экранами, картами и людьми в серой форме. Воздух пах бессонными ночами и тяжёлой работой, напряжение висело в каждой паузе.
Президент Коин сидела во главе длинного стола. Китнисс видела её уже не раз, и каждый раз поражалась тому, как мало эта женщина позволяет себе вовне. Бледное лицо, седые волосы, глаза цвета стали — холодные, расчётливые. Взгляд, который оценивает людей так же спокойно, как склады на карте: сколько есть, сколько нужно, сколько можно потерять.
Коин была идеальным продуктом Тринадцатого: собранная, точная, будто внутри у неё вместо крови — таблицы. Под её взглядом Китнисс чувствовала, как сама превращается в строку — «символ», «ресурс», «единица».
И здесь, в командном центре, особенно ясно было: они с Питом просто сменили арену. Сноу хотел их сломать. Коин — использовать. И Китнисс не знала, что отвратительнее.
Рядом с Коин стоял Плутарх Хэвенсби и несколько военных советников, чьих имён Китнисс даже не пыталась
