жерновов, стуком молотков, приглушённым гулом мастерских. Мы зашли на обширный складской двор под вывеской «Ван Рейн и сын. Красители».
— Здесь торгуют красочными материалами, — пояснил ван Стейн. — Это сердце красильного дела. Без понимания этого — все разговоры с мастерами не имеют смысла.
Внутри царил хаос ароматов, горьких, пряных, терпких. Мешки, бочки, тюки. Ван Стейн, как экскурсовод в музее диковин, вёл меня между рядами.
— Вот — бразильское дерево, фернамбуко. Видите цвет? — Он отломал небольшую щепку. Внутри древесина была яркой оранжево-красной. — Оно даёт алый, но нестойкий цвет. Его часто подмешивают к кошенили для объёма и выдают за чистый продукт. Хороший мастер использует его только для фона или дешёвых тканей.
Он перешёл к следующему тюку, из которого выглядывали синеватые комки.
— Вот это — индиго. Настоящая японская, доставлена через Батавию. Цена — как у серебра. — Он растёр комок между пальцами, показал глубокий, почти фиолетовый синий след. — А это — вайда. Наша, европейская. Дешевле в десять раз. Цвет бледнее, тусклее. Но разница проявится только в сравнении двух кусков ткани, вывешенных на солнце на месяц. Один останется синим, второй — позеленеет и выцветет.
Далее следовали корни марены для розовато-красного, кора дуба для чёрного. Маленькие высушенные жучки — кошениль. Их растирали в порошок, дававший тот самый «голландский кармин», который так дорого стоил и так часто подделывался.
— Мастер определяется не только умением красить ткань, — сказал ван Стейн, когда мы покидали склад. — Он определяется тем, какое сырье он покупает. Попросите на складах назвать имена мастеров, которые берут японское индиго и чистую кошениль. Это будет ваш первый список. Те, кто покупает вайду и фернамбуко — ваш второй. И никогда их не смешивайте.
Посещение мастерских растянулось на несколько дней. Ван Стейн представлял меня очередному мастеру, устраивал обзорную экскурсию, объяснял основные моменты и откланивался. Все остальное время до сумерек я проводил в мастерской — смотрел, спрашивал, собирал информацию по опроснику, который для меня составили мои боссы. Мастера не возражали, такой дотошный подход к делу внушал им уважение.
Вечерами я возвращался в скромную, но чистую комнату в трактире «У Белой чайки» на Гротемаркт. Сидя у печки, я записывал все в тетрадь. Это был сухой, технический, беспристрастный отчёт. Я заполнял страницу за страницей, прикладывая мелкие образцы сукна, аккуратно пришитые ниткой.
За те полгода, что я прожил в Амстердаме, я успел узнать, что Харлем — один из центров разведения тюльпанов, сочетающий идеальный климат и почвы. Я решил воспользоваться расположением маклера ван Стейна, довольного моей хваткой и, вероятно, размером своего вознаграждения, и предложил расширить круг моих знакомств.
— Знаете, — сказал я за утренней кружкой пива. — Я интересуетесь определёнными товарами. Сукно, краски. Но есть нечто иное. Цветы. Местные тюльпаны. Некоторые из них ценятся порой выше золота. Я хотел бы взглянуть и на эту сторону Харлема.
Ван Стейн хмыкнул и понимающе кивнул головой. Так я оказался в тёплой, пропахшей влажной землёй и чем-то сладковатым оранжерее на окраине города. Меня представили Мартену ван де Схельте, цветоводу. Он был не похож на крестьянина — скорее на учёного или аптекаря — худощавый, с подслеповатыми глазами и руками, покрытыми тонкими шрамами от шипов и садового ножа.
— Месье де Монферра, вы как я понимаю, из Франции? — спросил он, оглядывая меня с вежливым любопытством. Его голос звучал так, как будто он привык разговаривать с растениями. — Ван Стейн говорит, что вас может заинтересовать торговля цветами.
— Я интересуюсь всем, что имеет устойчивую ценность и перспективы роста, — ответил я, говоря чистую правду.
— Устойчивую ценность, — повторил он, и слегка улыбнулся. — Ценность цветов определяется не весом и не полезностью, а их редкостью, красотой. В конечном счёте — капризом природы. А ещё — решением гильдии цветоводов.
Он провёл меня между стеллажами с горшками, где зеленели побеги. Здесь пахло весной, вопреки февральскому морозу за стенами.
— Основа всего — луковицы. Они сейчас спят. В них — вся потенция будущего цветка. Принцип селекции прост и сложен, как мир, — пояснял он мне на ходу. — Ты отбираешь не самые красивые цветы, а те, что дали интересное отклонение. Полоску на лепестке там, где её не было. Новый оттенок. И затем целые годы ты закрепляешь эту случайность, скрещивая, отбирая, снова высаживая. Это игра с самой природой, медленная и дорогая.
— Эта игра заключена в систему, следовательно, она предсказуема, — произнёс я, стараясь говорить максимально просто и прямо. — Меня интересуют такие системы. Торговля сукном — система. Крашение тканей — система. Селекция цветов, как я понимаю, — тоже система. Всё это подчиняется своим правилам, срокам, учёту.
Мартен ван де Схельте, казалось, немного оттаял. Он любил правила и учёт.
— Система, да. Но система, построенная на чуде. На том, что один цветок из десяти тысяч родится не таким, как все. Можно ли делать ставки на чудо, месье де Монферра? Это вопрос для купца, или всё таки для философа?
— Для купца, который понимает, что другие готовы за это платить, — ответил я. — А если так, то это уже не чудо. Это рынок.
Мартен ван де Схельте тихо рассмеялся, обращаясь к своим растениям:
— Вы слышите? Человек говорит не о цветах, а о спросе. Возможно, нам стоит иногда слушать таких людей.
Его взгляд, скользнувший по мне, изменился. В его глазах мелькнула искорка того самого расчёта, который я видел у Якоба, когда тот говорил о будущих поставках леса.
На прощание ван де Схельте вручил мне небольшую, ничем не примечательную на вид луковицу, завёрнутую в бумагу.
— Простой «Герцог ван Толь», дешёвый. Это не для продажи, а для посадки, если будет где. Чтобы вы помнили, что любая сложная система начинается с простой вещи, закопанной в землю. И с терпения. Я, месье де Монферра, не торговец, я цветовод. Мои цветы одни из лучших, они зарегистрированы в гильдии цветоводов и описаны в каталогах. Сорта — «Адмирал Лифкенс», «Блайенбургер». Цены соответствующие — от тысячи гульденов за луковицу, их устанавливаю не я, а гильдия. На все есть сертификаты с печатями. И ещё, я не продаю будущий урожай, только то, что есть у меня в наличии, несколько десятков луковиц. В общем, если соберётесь с духом и решите попробовать себя в торговле цветами — всегда в вашем распоряжении.
Я поблагодарил его, попрощался и вышел на холод. Луковица лежала за пазухой, странный и живой трофей.
Я катил обратно в Амстердам на следующий день, с отчётом о красильщиках в ранце и луковицей тюльпана за пазухой. Я знал, что меньше чем через
