просто так сдаваться Ташлин не собирался. — Не могла Маргарита. Она убедила меня, что для нашего с ней счастья Антонина должна умереть. Мне оставалось лишь настоять на том, чтобы Антонина умерла без мучений.
Честно говоря, хотелось встать и без затей дать Ташлину в морду. Впрочем, вряд ли бы он понял, за что. Если человек и правда верит, что счастье с одной женщиной можно построить, убив другую, то не человек он вовсе, а так, не знаю даже что, и не поймёт он ни человеческого с собой обращения, ни человеческого себе наказания.
— Мы с Маргаритой хотели за границу уехать, — продолжал Ташлин. — Долгогривов, которому мы большинство старинных рукописей и книг продать собирались, каждый год в Карлсбад [1] на воды ездит, там бы встретились с ним и всё совершили.
Да, правильно князь Белозёрский определил наиболее вероятного покупателя. Хорошо, что Ташлин с любовницей отложили продажу до лучших времён — и для них те времена не наступили, и «Слово о полку Игореве» станет событием в культурной жизни Царства Русского, а не безвестной ценной бумагой в несгораемом шкафу.
— Ну вот, Алексей Филиппович, и всё, — Крамниц встал и с удовольствием потянулся, — дело хоть сейчас можно в суд передавать.
— Нет, Иван Адамович, не всё, — я наконец-то сообразил, о чём столь искусно умолчала бывшая баронесса. — Не всё.
[1] Карлсбад (чешское название «Карловы Вары») — город в Судетских горах, курорт, известный своими геотермальными источниками целебных минеральных вод
Глава 31. Конец — делу венец
— Не всё? — удивился Крамниц. — Как не всё? Чего ещё вам не хватает, Алексей Филиппович?
— Полноты картины, Иван Адамович, —улыбнулся я.
Да уж, чего другого, а как раз полноты мне и не хватало. И не мне даже, а самой картине. Не было в ней того последнего элемента, что связал бы её собственно в картину, а не оставил в виде отдельных пятен.
Да, мы выяснили, что произошло с Ташлиной и Данилевичем. Мы знаем, где эти печальные события происходили и кто в них виновен. Мы понимаем, для чего всё это было совершено. Но при всём при этом мы могли только представлять, и то довольно приблизительно, как оно происходило, и что двигало Ташлиным и теперь уже бывшей баронессой на самом деле. Вот всё это я Крамницу и высказал, а мысленно ещё добавил, что не люблю незаконченности в таких делах. Сказать по чести, меня до сих пор печалит, что я так и не узнал, какую тайну унесла с собой в могилу Евдокия Ломская. [1] Ладно, там всё-таки царь прямо запретил мне продолжать розыск, но здесь-то такого запрета и близко не было! А вот чего я не стал добавлять даже мысленно, так это свои соображения и представления относительно обозначенной задачи.
Крамниц над моими словами задумался и после недолгих размышлений предложил вернуться ко всему этому завтра. Я пристава понимал — сегодня у него, как ни крути, триумф, и перебивать Ивану Адамовичу такое настроение не захотел, а потому с его предложением незамедлительно согласился.
Дома я застал Татьянку, они с Варварушкой пили кофе и увлечённо о чём-то болтали, как я подозревал, о скором визите Леонида. Ну да, три дня — и начнётся Страстная седмица, а там и Пасха, а на Светлой седмице у Татьянки день рождения, аж шестнадцать годочков исполнится, и угадать, кто добавится к обычному семейному кругу поздравляющих, было несложно. Присоединившись к супруге и сестре в их приятном занятии, я подумал, что за эти три дня нам с Крамницем просто необходимо покончить, наконец, с делом. Нет, Иван Адамович, как государев человек, и на Страстной, и на Светлой седмицах на службу приходить будет, ежели то потребуется, но всё-таки лучше бы ему, как и всем обычным людям, эти две седмицы провести дома, честно заслужил. Поэтому, когда Варенька и Татьянка скрылись в Варвариных покоях, я вернулся к соображениям, коими пока не поделился с Крамницем. Приведя свои мысли в порядок, я с некоторым удивлением обнаружил, что каких-то затруднений с пониманием сути всей этой истории у меня не осталось. Перебрав в уме то, что Ташлин и Альштетт говорили на допросах, я окончательно убедился — мне тут всё ясно. Оставалось лишь найти способ заставить их обоих подтвердить мои догадки, а заодно и придумать, как объяснить происхождение этих догадок Крамницу. Это я могу себе позволить догадываться по наитию, а он мало того, что немец, так ещё и на службе, ему надо предъявить нечто такое, что можно осмыслить и принять именно разумом.
К месту вспомнилось предупреждение Левенгаупта о возможных изменениях в проявлении у меня предвидения. Может, это самое наитие и есть те изменения? Да нет, вряд ли, оно ж не само по себе произошло, а из услышанного на допросах. Ладно, подумать о том у меня время ещё будет, не это сейчас главное. Главное — закончить с делом, и закончить вот прямо завтра.
…С моей просьбой отдать мне ведущую роль в допросе Крамниц согласился неожиданно легко, но удивило меня другое. Удивило меня, насколько быстро Иван Адамович принял моё предложение перед допросом поговорить с Маргаритой Альштетт без записи. Почему пристав пошёл мне навстречу? Не знаю… Может, подумал, что раз я хочу восполнить картину, то мне и карты в руки, а может, ему было уже всё равно — дело-то суду передать можно и в таком виде, в каковой оно пришло вчера, и никаких сложностей с осуждением Ташлина и Альштетт не ожидать.
— Порадовать вас, Маргарита Фёдоровна, мне нечем, — скрывать от недавней баронессы тяжесть её положения я не стал. — Присяжные обязательно признают вас виновной, и если судья не отправит вас на виселицу, я очень удивлюсь. — Она попыталась прожечь глазами во мне дыру, как это было вчера с Крамницем, и, как и вчера, у неё не вышло. Но, похоже, просто так сдаваться эта женщина не собиралась.
— Мне пришлось отравить Антонину, иначе Ташлин убил бы меня! — повторила она вчерашнюю попытку.
— И как вы можете это подтвердить? — поинтересовался я. — Предупреждаю сразу: просто так вам не поверит никто — ни я, ни господин пристав, ни присяжные. А без ваших показаний, причём показаний убедительных, Ташлин запросто может казни избежать.
— Как избежать?! — взвилась Альштетт.
— Сам он никого не убил, — напомнил я.
—
