А Нефёдов рядом со мной в восторге хлопнул ладонью по колену, едва сдерживая победный возглас.
– Кто вы такой?! – выкрикнул Шатунов, голос его сорвался на фальцет. – Какое право имеет этот калека прерывать собрание?
Кирилл Евгеньевич даже не удостоил его взглядом. Он смотрел прямо на графа.
– Я тот самый “заложник”, за которым Всеволод Сергеевич пришёл в подвалы покойного Тумалина. Я провёл в клетке этого безумца не один месяц. Меня уже давно считают погибшим. Я видел, как Тумалин мучал людей. Не только мужчин, но ещё и женщин с детьми. Я слышал, как он смеялся, глядя на мои раны. Если бы не Дубровский, сегодня моя семья бы отметила на календаре очередную круглую дату с момента моей “смерти”.
Граф Бойков подался вперёд, вглядываясь в черты вошедшего.
– Позвольте... я знаю это лицо. Ваши глаза... Но фамилия? Вы так и не представились собранию.
– Моя фамилия слишком громкая, чтобы называть её в подвалах маньяка, – Кирилл Евгеньевич горько усмехнулся. – Но здесь, перед лицом закона, скрываться нет смысла. Я – Кирилл Евгеньевич Мещерский.
По залу пронёсся испуганный выдох. Мещерские – дальняя ветвь правящего дома, родственники самого князя Саратовской губернии.
– А теперь о законах, – Кирилл Евгеньевич тяжело опёрся на костыли, и его голос зазвучал сталью. – Согласно “Своду чрезвычайных положений”, любое действие, направленное на спасение члена княжеской семьи или титулованного родственника из незаконного плена, признаётся актом высшей лояльности Империи. Дубровский не “вторгался”. Он выполнял долг каждого честного дворянина – спасал кровь Империи от позора и смерти.
Он обернулся к Шатунову, и тот буквально вжался в спинку кресла.
– Так кто здесь бунтовщик, барон? – спросил Мещерский. – Тот, кто спас родственника князя, или тот, кто покрывал похитителя и жёг леса, пытаясь скрыть следы своих преступлений?
Я посмотрел на Нефёдова. Молодой барон сиял так, будто выиграл в лотерею всё состояние Империи. Ситуация перевернулась окончательно.
Интересно, что же всё-таки на уме у этого Нефёдова? Чудной какой-то… Слушает дело с таким интересом, будто деньги на меня поставил. Любопытный человек. Я бы пообщался с ним при других обстоятельствах.
Как раз он относится к типу людей, которых невозможно сходу отнести к “надёжным” или “ненадёжным”. Он – хороший актёр. И чувствую, мне только предстоит узнать – друг он мне или враг.
Бойков тяжело вздохнул. Он долго всматривался в лицо Мещерского, в его глазах боролись сухой чиновник и гордый аристократ. Всем в зале было известно, что ветвь Мещерских давно обеднела. Их громкое имя вызывало скорее вежливое пренебрежение, чем трепет, но игнорировать его было нельзя.
Даже я это знал. Уж до чего я паршиво разбираюсь в местных дворянах, но о Мещерских слышал. И читал в газетах. Теперь понятно, почему Кирилл Евгеньевич умолчал о своей фамилии. Не стал раскрывать карты раньше времени.
– Ваши показания приняты, господин Мещерский, – нехотя произнёс граф, постукивая пальцами по столу. – Закон есть закон. Спасение особы вашего круга из плена безумца оправдывает применение силы. Всеволод Сергеевич, обвинения в убийстве барона Тумалина с вас сняты. Ваше вторжение признаётся актом защиты чести сословия.
Я коротко кивнул Мещерскому. Тот ответил едва заметным движением подбородка – долг был выплачен. Но Бойков поднял руку, пресекая ропот в зале.
– Однако, – голос графа стал сухим, – вопрос о девице Елизавете и артефакте “сердце” остаётся открытым. Барон Шатунов утверждает, что она – беглая воровка. Я не могу вынести вердикт по этому делу. Барон Шатунов – подданный соседнего графства. Вассал господина Озёрова. Моя юрисдикция здесь заканчивается.
Шатунов, почуяв лазейку, криво ухмыльнулся. Он понял: официально его здесь не осудят – ни за поджог, ни за наёмников.
– Значит, вы умываете руки, граф? – Шатунов вызывающе посмотрел на меня. – Что ж, раз закон не может вернуть мою собственность из рук этого лесного разбойника, я воспользуюсь старым правом. Тем, что стоит выше судейских мантий.
Он сорвал с руки тяжёлую кожаную перчатку и с силой бросил её на полированный стол прямо передо мной. Звук удара хлестнул по ушам, как выстрел. Нефёдов делано отшатнулся.
– Всеволод Дубровский! Я вызываю вас на дуэль. Здесь и сейчас, по праву оскорблённой чести. Пусть высшие силы решат, кто из нас лжец, а кто имеет право владеть “сердцем”. Или вы только на безоружных вроде Тумалина мастер охотиться?
На безоружных? Ох, до чего же смешно. Хотя продолжать ворошить тему Тумалина не имеет смысла. Пусть бароны сами складывают своё мнение о произошедшем.
Нефёдов рядом со мной замер. В его глазах плясали искры нездорового восторга. Он явно ждал, что я сейчас начну ссылаться на усталость или отсутствие оружия.
Я медленно перевёл взгляд с перчатки на Шатунова. Воздух вокруг меня начал густеть, наполняясь запахом озона и горькой хвои. Магия активировалась сама. Без моего ведома.
– Вы заговорили о чести, Игорь Станиславович? – я поднялся. – О той самой чести, которую вы оценили в рублях, когда платили поджигателям? Вы хотите, чтобы “высшие силы” рассудили нас?
Я сделал шаг к нему, игнорируя протестующий жест графа Бойкова.
– Ваша душа черна. Как минимум от копоти моего леса, – вспоминая боль своих деревьев, процедил я. – Надеетесь на свои артефакты и грязные приёмы, которыми славитесь в графстве Озёрова. Но если вы ещё не поняли, я вас не боюсь.
Я протянул руку и медленно, двумя пальцами, поднял его перчатку.
– Я принимаю вызов, – заключил я. – Но знайте – из этого зала выйдет только один из нас. И это будете не вы.
– Дуэль в стенах собрания недопустима! – голос графа Бойкова ударил как хлыст, пресекая разразившийся шум голосов. – Господа, вы дворяне, а не трактирные драчуны. Если вы желаете решить спор кровью и магией – извольте проследовать во внутренний двор. Я лично выступлю распорядителем, чтобы это безумие не превратилось в резню.
Шатунов лишь злобно оскалился, его пальцы судорожно дергались, выплетая в воздухе едва заметные алые узлы. Дуэль ещё не началась, а он уже колдует. Кто бы сомневался! Честь ему чужда – это я уже давно понял.
Он первым развернулся и стремительно направился к выходу. Бросил мне на ходу:
– Надеюсь, вы подготовили завещание, Дубровский. Магия крови не прощает ошибок. Когда вас не станет, найдутся другие люди, которые… позаботятся о вашем “священном лесе”.
Догадываюсь, о чём он говорит. Намекает на то, что Озёров всё-таки выкупит мою территорию. Как
