от гнева, его грудь ходила ходуном, а ненависть в зале стала почти осязаемой.
Такое впечатление, что всю эту речь он заготовил заранее. Расписал на листе, заучил и выдал в готовом виде. Только в словах его нет ни грамма правды.
Я медленно поднялся. В зале воцарилась тишина, в которой был слышен лишь хриплый вдох Шатунова.
– Вы закончили, Игорь Станиславович? – мой голос прозвучал неестественно спокойно. – Теперь послушаем факты.
Я перевёл взгляд на графа Бойкова. Настал мой черёд говорить.
– Вы обвиняете меня в убийстве Тумалина? Да, я убил его. И сделал бы это снова. Но не из жажды крови, а потому, что у меня не было выбора. Несколько дней назад барон Тумалин взял в заложники моих людей. Он запер их в своих подвалах, чтобы использовать как живые мишени для своей очередной “охоты”. Я взял соратников и ворвался в его владения, чтобы спасти своих подданных. Я защищал тех, за кого несу ответственность перед императором.
Я полез во внутренний карман и выложил перед Бойковым пожелтевшие листки – списки имён крестьян, пропавших в лесах Тумалина. Тех, кого я смог освободить.
Проклятье, да где же Кирилл Евгеньевич? Его я в этом списке указывать не стал. По нашей договорённости он должен был явиться лично. Но его здесь нет.
Неужто он решил нарушить своё слово?
– Пока вы здесь рассуждаете о чести, ваш “честный человек” годами загонял людей собаками. Он превратил свои земли в пыточную. Я пришёл туда, чтобы прекратить это безумие и вернуть своих людей домой, – продолжил я.
Шатунов хотел что-то выкрикнуть, но я перекрыл его голос:
– Но это еще не всё! Две недели назад по приказу барона Шатунова наёмники подожгли мой лес. Мои вековые дубы горели только потому, что ему нужна была женщина, нашедшая у меня защиту. Елизавета не воровка. Она – целительница. И артефакт сам перешёл к ней. По своей воле. Он не захотел служить барону, потому что тот планировал использовать его в корыстных целях, – я выдержал паузу. – Анатолий Васильевич, вы ведь знаете, что магические предметы могут обладать своей волей? Это – тот самый случай.
Мне пришлось солгать, но частично. Артефакт перешёл к Елизавете при других обстоятельствах. Однако, изучая труды Валерьяна, я многое узнал об артефактах. И это – чистая правда. У многих подобных предметов есть своя воля. Можно попробовать сыграть на этом.
Я резко обернулся к Шатунову. Тот попятился, наткнувшись на своё кресло.
– Вы обвиняете меня в нарушении законов? – я окинул взглядом присутствующих. – Так ответьте перед собранием! С каких пор похищение людей, поджог чужих угодий и наём бандитов стали законными методами в нашей Империи?
Шатунов открыл рот, но из его горла вырвался лишь невнятный хрип. Он посмотрел на Бойкова, ища поддержки, но граф теперь смотрел не на меня, а на дрожащего барона.
Игорь Станиславович вдруг хрипло расхохотался. Этот смех, злой и надломленный, заставил баронов вздрогнуть. Он вытер пот со лба и медленно выпрямился, во взгляде промелькнуло торжество загнанного в угол зверя.
– Красиво излагаете, Всеволод Сергеевич. Почти верится, – он обернулся к графу Бойкову, голос его окреп. – Но закон сух, Анатолий Васильевич. Поджог? Это ещё нужно доказать. Списки пропавших? Показания крестьян? Дубровский мог их подкупить. Тумалин мог быть самодуром, но он был владельцем своих земель. А вот поступок Дубровского…
Зараза! Ему нечего сказать по своему делу, так он решил защититься трупом Тумалина. Хочет лишить меня титула и посадить в тюрьму хотя бы за что-то.
Шатунов сделал шаг к центру зала, торжествующе глядя на меня.
– Господа! – прокричал он. – Согласно “Уложению о сословных привилегиях”, вооружённое вторжение в чужое имение с целью захвата людей или имущества, совершённое без участия судебных приставов или жандармерии, трактуется как вооружённый бунт. Как вам такое, а? И не важно, кого он там спасал. Дубровский самовольно перешёл границы, вырезал охрану и убил дворянина. Это государственная измена, граф. Попытка подменить собой имперское правосудие.
В зале повисла тяжёлая, душная тишина. Аргумент был убийственным. Бойков нахмурился, его пальцы нервно застучали по столу. Закон был на стороне Шатунова. Самосуд в Империи карался беспощадно, какими бы благими ни были намерения.
Я почувствовал на себе взгляд Нефёдова. Николай Семёнович подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. Он не выглядел напуганным – скорее, он был в восторге от того, как круто повернулся сюжет.
Он крутил в пальцах свою табакерку, и я заметил, как его губы беззвучно шепчут: “Браво”. Он явно ждал, как я вывернусь из этой петли, и его азарт подстёгивал меня больше, чем ярость врага.
– Ну же, друид! – выкрикнул Шатунов, видя мое молчание. – Расскажите нам ещё про свои дубы! Статья сто сорок вторая: лишение титула, конфискация земель и пожизненная каторга за организацию вооружённого налёта. Ваше слово, Всеволод Сергеевич? Или лесные духи не подготовили вас к имперскому кодексу?
Граф Бойков тяжело вздохнул и поднял на меня глаза, в которых теперь читалось сожаление.
– Барон Шатунов прав, Всеволод Сергеевич, – заключил он. – Факт самовольного вторжения на чужую территорию перевешивает ваши обвинения. Если у вас нет законного оправдания этому “походу”, я буду вынужден вызвать конвой.
И тут я ощутил присутствие человека, которого так долго ждал.
Значит, не обманул всё-таки! Не зря я его спас.
Я почувствовал этого человека ещё до того, как тяжёлые створки дверей дрогнули. Воздух в зале, застоявшийся и пропитанный запахом старой бумаги, вдруг всколыхнулся от мощного прилива жизненной силы. Знакомая аура, колючая и стойкая, как молодой терновник, заполнила пространство.
– Конвой не понадобится, – негромко произнес я, и мой голос, казалось, пригвоздил Шатунова к полу. – Закон Империи суров к бунтовщикам, Игорь Станиславович. Но он ещё суровее к тем, кто поднимает руку на высшее сословие.
В этот момент двери зала распахнулись с гулким ударом. Все головы повернулись на звук.
На пороге стоял человек, чьё появление казалось невозможным на этом собрании лощёных аристократов. Изношенный мундир, осунувшееся лицо и костыли, на которые он опирался с достоинством офицера на параде. Его левая штанина была пуста и аккуратно подколота.
Кирилл Евгеньевич медленно, с тяжелым стуком дерева о паркет, проковылял к центру зала.
– Прошу простить мою задержку, господа, – он отвесил короткий, чёткий поклон графу Бойкову. – Отсутствие ноги – досадная помеха для пунктуальности, но веская причина для снисхождения.
Шатунов побледнел, его челюсть медленно поползла вниз.
