этом Горохов был уверен, а вот в том, что Оглы его тут дождётся — нет. Уполномоченный несколько секунд думает под выжидающими взглядами Аяза и Миши и наконец произносит:
— Я отдам тебе грузовик. Он стоит намного больше тысячи.
Оглы чуть подумал и легко согласился:
— Ладно.
⠀⠀
Глава 44
И тут заговорил Шубу-Ухай, вернее, зашептал; теперь, после того как Аяз сказал, что не возьмёт его за веществом, он сидел насупившись и был явно недоволен всем происходящим:
— Андрей! Ты чего? Машина тысячи две стоит! А сами мы как возвращаться будем?
— Машина стоит больше двух тысяч, это очень хорошая машина, — отвечал ему уполномоченный, — а если я найду вещество, Аяз нас довезёт. Ну, хотя бы до Семнадцатой заставы.
— До заставы… — произнёс Аяз, слушая их разговоры, — я бы вам не советовал ехать на Семнадцатую заставу, если у вас будет первожизнь.
— Волошин знает про вещество? — догадался Горохов.
— Знает, — кивает хозяин дома. — И знает ему цену. Он отберёт его у вас, отдаст своим, северным.
— Э! — не верит Миша. — Солдат отберёт?
— Отберёт, — уверяет его Аяз. — Этот Волошин — он не простой прапорщик. Его сюда не случайно три года назад прислали.
— За тобой присматривать? — снова догадывается уполномоченный.
— Вроде, — соглашается хозяин дома. И добавляет: — За всем, что тут происходит. Я вас до Кирса довезу, туда часто приходят водовозы, там много хорошей воды. Ещё и топливо там добывают, там много рыбы. Оттуда уже и до Большого Города доберётесь.
В принципе, такой расклад Горохову подходил даже больше, чем застава… Ему самому этот прапорщик Волошин не нравился. И он, чуть подумав, согласно кивнул: ладно.
— Жаль отдавать такую машину, — всё равно расстраивался Миша. — Кондиционер в ней очень хороший.
— Ничего, пусть забирает; если добудем вещество, всё окупится, и возьмём новую хорошую машину, — тихо уверял его Горохов. Он помнил, на что были готовы идти долговязые северные бабы, лишь бы добыть реликт. Он был уверен, что в Институте ему заплатят за него серьёзные деньги. Да и пророк с Люсичкой тоже были люди с деньгами. И он повторил: — Всё окупится.
Миша тут спорить не стал, он заметно поугас после того, как его старый приятель не захотел его брать с собой: ладно, пусть Аяз забирает машину, раз уполномоченному не жалко такой хорошей вещи. Но было видно, что ему не терпелось. И он спросил у Аяза:
— Ну, раз с ценой решили, — когда пойдёте?
А вместо ответа хозяин дома бросил небрежно свой тесак в ящик и достал оттуда же что-то напоминающее книгу. Он стряхнул с предмета пыль. И показал его Горохову:
— Вот, это будет тебе нужно.
Это была, как оказалось, пластиковая коробка, в которой были закреплены шесть толстеньких пробирок, и были они закреплены так, что все их было видно; и, показывая эти пробирки, Аяз пояснял:
— Первожизнь нужно кормить солнцем. Без солнца она умирает. Солнце — её еда.
Горохов вспомнил, что и он, и Кораблёва перевозили вещество в плотно закрытых коробках. А хозяин дома протянул коробку Горохову: на, посмотри. И продолжил:
— Иногда их нужно доставать и поворачивать, чтобы стекляшки были на солнце.
Уполномоченный взял коробочку, осмотрел её и сказал:
— Понятно.
А Миша опять спросил:
— Так когда вы пойдёте?
И Аяз почти сразу ему ответил:
— Поспим, да в ночь и пойдём. Чего тянуть?
— А вернётесь? — кисло спрашивает Шубу-Ухай. Да, он по-настоящему расстроен, это видно. Хотел мужичок сам вещество для своей Церен добыть. И не вышло. Горохову его даже жалко. Но почему Миша даже не попросил Оглы объяснить свой отказ, почему сразу смирился? Вот этого Андрей Николаевич не понимал.
— Дней пять тут с Гупой посидишь, мы и вернёмся, — обещает ему хозяин дома. — Тут недалеко, если на машине. Еда у вас есть, воды вообще хоть пей, хоть мойся. Так что дождётесь.
Миша только покорно кивает головой: хорошо, буду ждать.
— Дарги по дороге будут? — сразу интересуется уполномоченный.
— Нет, — Аяз машет рукой успокаивающе. — Вернее, есть, но они здесь смирные, и оружия у них нет. Нет, об этом волноваться не надо.
— А о чём надо? — уточняет Горохов.
— Так ни о чем не надо. Съездим, я тебе место покажу, ты сходишь и возьмёшь, вон, — он кивает на коробку с пробирками, — сколько склянок есть, столько и наберёшь.
— А больше? — продолжает всё выяснять уполномоченный. — Больше этого можно будет взять?
И тут Аяз Оглы зависает и молчит секунд десять, а может, даже и больше, он смотрит на Горохова не мигая и наконец отвечает:
— А больше у тебя не получится.
— У меня? — не унимается Андрей Николаевич. — А если вдвоём пойдём? Ты тогда тоже возьмёшь, сколько можно взять, — хозяин дома смотрит на него своими карими глазами и молчит. Горохов чувствует, что этими вопросами раздражает его, а может быть, даже злит, но так как происходящее уполномоченному не очень нравится, особенно то, что он пойдёт на опасное дело без Миши, он повторяет вопрос несмотря на то, что Аяз молчит: — Ну, так ты сможешь тоже взять с собой вещества?
— Ты пойдёшь один, — наконец произносит Аяз. — Я тебя доведу и расскажу, что делать, а делать ты всё будешь сам.
— Может, тогда всё-таки Мишу возьмём? — говорит Горохов, видя, как оживает после этих слов его товарищ. Он очень рассчитывает, что его старый знакомый передумает.
Аяз снова на несколько секунд замирает, но, так и не найдя, что ответить уполномоченному, просто говорит:
— Лучше нам поспать лечь. Часа через четыре поедем.
Миша уже готов улечься в этой жаре на кирпичи, но уполномоченный говорит ему:
— Лучше в машине поспим, там кондиционер.
— А, да, — сразу соглашается Шубу-Ухай.
Как только они захлопнули дверцы кабины и как только Горохов завёл двигатель, чтобы запустить кондиционер, он заговорил:
— Пять дней. Ты слышал? Он сказал, что нам понадобится всего пять дней.
— Ага, — кивает Миша.
Уполномоченный лезет в карман и достаёт оттуда тяжёлый свёрток с деньгами. Там куча денег. Серебряные слиточки и даже пара золотых; множество крупных медных монет. Миша, увидав всё это, удивлённо говорит Горохову:
— Ты же сказал, что у нас нет денег.
— Во-первых, тут всё равно нет тысячи, а во-вторых, твоему дружку раньше времени знать о них не нужно. Потом я бы отдал ему часть, а оставшиеся… Нашёл бы, как передать.
Горохов начал считать деньги и поделил их на две очень неравные части. Четыре пятирублёвых медных монеты, одну серебряную двадцатирублёвку и кучу железной мелочи он рассовал по своим
