процветания. Еще желали много детей. А меня при одной мысли о том, что нужно делить ложе с Веславой, обуревала грусть. Я периодически искал в толпе Забаву, пожирал взглядом ее точеную фигурку.
Она стояла в дальнем углу зала, среди свиты Полоцкого князя. Золотистые волосы, уложенные в сложную прическу, сияли в свете хрустальных люстр. Голубое платье облегало ее фигуру, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, от которой у меня перехватывало дыхание.
Наши взгляды встретились на долгую, мучительную секунду. В ее глазах я увидел боль — глубокую, неподдельную боль, которую она тщетно пыталась скрыть за маской светской любезности. Она улыбнулась — криво, горько, через силу — и отвернулась, уставившись в бокал с соком.
Действо продолжалось четыре часа, и от бесконечных поцелуев под оглушающие крики «Горько!» болели губы. Уже пробило полночь, и я чувствовал себя таким усталым, каким не ощущал после множества сражений и бессонных ночей на Играх.
Крики «Горько!» раздавались каждые несколько минут — кто-то из гостей поднимал тост, завершал его традиционным возгласом, и весь зал подхватывал, слаженно скандируя это ненавистное слово. Мы с Веславой вставали, обнимались и целовались, а гости считали секунды — громко и с азартом.
— … семь! Восемь! Девять! Десять! — Далее звучали аплодисменты, затем новый тост, и все начиналось сначала.
К полуночи мои губы онемели, а щеки болели от бесконечных улыбок. Я чувствовал себя марионеткой, которую дергают за ниточки, и я послушно встаю, целую, улыбаюсь и кланяюсь. Снова и снова. Без конца.
Усталость накатывала волнами — тяжелыми, удушающими, от которых хотелось просто закрыть глаза и провалиться в спасительное забытье. На Играх я сражался сутками напролет, убивал Тварей и людей, терял друзей и обретал новых — и не чувствовал такого изнеможения. Потому что там я был живым и настоящим. А здесь — всего лишь декорацией, частью спектакля, который разыгрывался для сотен зрителей.
— Слово предоставляется отцу жениха, Апостольному князю Игорю Псковскому! — объявил ведущий, чем вызвал очередной шквал аплодисментов.
Зал затих, и все взгляды устремились на князя. Он поднялся из-за стола — высокий, статный, внушающий трепет и почтение. На нем был парадный мундир из темно-синего бархата, расшитый золотом, а на груди сверкала цепь с родовым гербом — ладьей, рассекающей волны Ладожского озера.
Человек, который убил мою семью. Человек, который дал мне имя и титул. Человек, которого я поклялся уничтожить. И сейчас он будет говорить речь на моей свадьбе. Будет желать мне счастья. Будет изображать любящего отца.
Какая ирония. Какая жестокая, чудовищная ирония.
Игорь Псковский обвел зал тяжелым взглядом — взглядом хищника, оценивающего добычу. В этот момент он был похож на орла, парящего над стаей мелких птиц. Сильный, уверенный и опасный. Человек, который привык повелевать и подчинять.
— Дорогие гости! — начал он, и его голос — глубокий, властный, привыкший отдавать приказы, разнесся по притихшему залу. — Друзья и союзники! Собратья по крови и по духу!
Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.
— Сегодня великий день для моего Рода. Сегодня мой сын — мой наследник, моя гордость, моя надежда — берет в жены дочь нашего Императора. Два древнейших Апостольных рода соединяются в священном союзе, скрепленном благословением Единого и волей нашего государя!
Грянули аплодисменты. Князь поднял руку, и они мгновенно стихли.
— Я не буду говорить о долге перед Империей, — продолжил он. — Олег знает свой долг. Он доказал это на Играх, где сражался как истинный арий и победил как истинный апостольный князь. Он доказал это, когда принял на себя ответственность за тех, кто следовал за ним. Он докажет это еще не раз — в битвах с Тварями и служением нашей великой стране!
Князь повернулся ко мне, и на мгновение наши взгляды встретились. Он смотрел на меня с неподдельной гордостью. А еще я ясно прочитал в его глазах печаль, и это было странно. Он не мог, не должен был знать…
— Я не буду говорить и о долге перед семьей, — продолжил князь. — Веслава станет тебе верной женой, матерью твоих детей, хранительницей твоего очага. Люби ее, защищай ее, уважай ее — и она ответит тебе тем же.
Он снова сделал паузу, и по залу прокатился шепот одобрения.
— Я хотел бы пожелать вам простого человеческого счастья, но это роскошь, которую апостольные князья и княжны позволить себе не могут. Поэтому я желаю, чтобы между вами царило согласие и полное доверие! Вам уже нажелали столько детей, сколько вы не сможете родить за всю жизнь, поэтому не буду повторяться, — князь развел руками, и по залу прокатился смех. — Мы с супругой дарим вам дом с двенадцатью детскими в двух шагах от кремлевских ворот! Через двенадцать лет в каждой из них должен звучать детский смех!
Зал взорвался аплодисментами и хохотом.
— Горько! — закричал кто-то, и зал подхватил: — Горько! Горько! Горько!
Мы с Веславой встали, обняли друг друга и поцеловались. Она была на высоте и целовала меня со страстью и вожделением, так, что никто из присутствующих не смог бы догадаться, что на самом деле она холодна, как лед.
Ее губы были мягкими и умелыми, ее руки обвили мою шею с искусно сыгранной нежностью. Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань свадебного платья. Со стороны это выглядело как страстный поцелуй влюбленных — долгий и жаркий.
Веслава была великолепной актрисой. Она играла роль влюбленной невесты с мастерством, достойным актрис лучших столичных театров. И никто — ни один из сотен гостей, заполнивших зал — не догадывался, что все это было лишь спектаклем.
— … восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать! — гости наконец закончили считать, и мы разомкнули объятия под гром аплодисментов.
Я сел на свое место, чувствуя странную смесь облегчения и отвращения. Облегчения — потому что очередной поцелуй остался позади. Отвращения — потому что был частью этого фарса, этой лжи, этой бесконечной игры в счастливых молодоженов.
— Если хочешь выпить, в бутылке с водой перед нами водка, — напомнила мне Веслава и накрыла мою руку своей.
Ее голос звучал тихо и нежно, но в нем не было настоящей нежности. Только практичность, только забота о том, чтобы я выглядел достойно на этом празднике.
Я посмотрел на стеклянную бутылку, стоявшую перед нами. Она была заполнена прозрачной жидкостью, неотличимой от воды. Никто из гостей не догадался бы, что внутри — крепкий
