и с такой заботой опекавшую его. Какая сталь у нее внутри! Было ли это ее естественным состоянием, просто скрытым от глаз, или так проявилась ее готовность сделать все возможное для защиты своего последнего оставшегося в живых сына?
– Я дал сатрапиям множество причин бояться меня, мама. Немного любви сейчас не помешает.
Она наклонила голову:
– Как тебе будет угодно, отче.
Оранжевая во всем, Фелия Гайл обычно не упускала возможности оттенить это почтительное обращение лукавой усмешкой. Но на этот раз она не смеялась – она отдавала ему дань уважения, которого Гэвин, совсем юноша, все еще страстно жаждал от своей матери. Почтение десятков тысяч других людей стимулировалось извне, оно не было естественным; нечто подобное могла дать ему только мать.
Разумеется, он не мог и надеяться на уважение со стороны отца.
Фелия закрыла склянку.
– Мазь, которую я на тебя нанесла, будет предохраняться до рассвета другими маслами, которыми тебя умастили. Это смесь крошечных частиц незапечатанного желтого люксина со сверхфиолетовым. Тебе будет достаточно извлечь немного сверхфиолетового, чтобы твое тело начало светиться, даже в затемненной комнате. Весьма впечатляющее зрелище. Используй эту мазь бережно и не подходи слишком близко к факелам, иначе люксин разрушится. Изготовление такой мази требует от желтых невероятного труда, и весь процесс держат в строжайшем секрете. При желании ты можешь заставить светиться также золотые нити, вплетенные в ткань твоей одежды. Для извлекателей это будет последний и священнейший момент их жизни. Сделай его особенным, Гэвин.
«Как всегда, никакого давления».
– Серьезно? Безделушки и магические фокусы?
Его мать глубоко вздохнула:
– Кажется, я припоминаю, что Дазен после битвы на Кровавом Хребте удостоил высочайшей награды командира, который разгромил противника при помощи иллюзии, при том что, если бы его враги успели подумать рационально, эта иллюзия не обманула бы их даже на мгновение.
Она подождала, но он не желал пойти ей навстречу, признав ее правоту.
– «Бывают моменты, когда в одном мгновении заключена вечность», – продолжала Фелия, цитируя его самого. – Я бы предложила, чтобы в тот момент, когда ты нанесешь удар, твое тело начало светиться и светилось все ярче по мере того, как извлекатель будет умирать – как символ вознаграждения, ждущего его в вечности. Впрочем… ты Призма, отче, так что решать тебе.
Порой она бывала невероятно циничной, его дорогая матушка.
– Я самозванец… – прошептал он.
Фелия дала ему пощечину. Маска ее спокойствия была настолько совершенной, что он не мог даже заподозрить кипящей под ней страсти, пока та не прорвалась наружу. Потом, в одно мгновение, Фелия снова успокоилась. Она смазала лосьоном его горящую от удара щеку. Ее голос прозвучал тихо, но каждое слово было выверенным, отточенным, как кинжал:
– Мы все здесь самозванцы. И все стараемся из последних сил, чтобы поддерживать башню иллюзий и неуместных надежд. Не подведи нас, мой любимый сын.
* * *
После этого сон Гэвина перескочил вперед, к его долгому пути через площадь, сквозь ликующие возгласы, восхваления и молитвы других верховных люксиатов, благословляющих Призму и его работу. Были выставлены изысканнейшие яства и редчайшие вина. В некоторых случаях целые общины устраивали паломничество на Малую Яшму, чтобы попрощаться с любимым цветомагом, особенно хорошо послужившим их городу. В этом году это означало в первую очередь извлекателей, проявивших особый героизм на войне.
Несмотря на праздничное настроение, Черные гвардейцы прохаживались среди толпы, приглядывая за теми извлекателями, кто был близок к выцветанию. Инциденты случались каждые несколько лет, а сейчас, по окончании жестокой войны, страже, несомненно, следовало быть начеку.
А потом Гэвина пригласили в какое-то помещение, где в его руку вложили длинный тонкий кинжал. Тяжелые двери закрылись, полностью отрезав веселый гомон пирующих. Ему следовало переходить из одной комнаты в другую и так по окружности всего основания Башни Призмы. Каждая из этих комнат была крошечной, с минимумом украшений; в каждой стоял кувшин с вином и еще один, поменьше, – с отваром для слабых духом. Здесь же располагалась скамеечка для коленопреклонений и подушки: некоторые извлекатели предпочитали проводить последнюю ночь в молитвенном бдении. Другие отдыхали за разговором с близкими и друзьями в соседних, более просторных помещениях или снаружи, ожидая, пока за ними придут люксиаты. Согласно воле Орхолама, вначале Призма принимал женщин.
Первой была изможденная извлекательница лет сорока пяти. Она бережно опустилась на колени на скамеечке в передней части комнаты, спиной к маленькой дверце, через которую люксиаты потом вынесут ее тело, лицом к вошедшему Гэвину.
– Приветствую тебя, дочь моя. Да пребудет на тебе благословение света! – проговорил он.
Та не отвечала, молча глядя на Гэвина. Он прошел вперед и уселся перед коленопреклоненной женщиной.
– Я пришел, чтобы отпустить тебе грехи.
Молчание. Как правило, перед дверью один из люксиатов должен был предупреждать Призму в случае, если имелись какие-либо особые обстоятельства – если извлекатель был немым или мог проявить агрессию или что-либо еще. На этот раз ему не сообщили ничего, кроме имени женщины.
– Вэл Паршам, ты желаешь мне что-нибудь сказать? – спросил Гэвин, чувствуя себя неловко.
– То, что вы делаете, – наконец отозвалась она. – Это все неправильно. Это не то, чего желает Орхолам, это жалкая пародия. Для меня это явственно говорит о людях, которые до последнего цепляются за власть, заставляя платить других.
– Бояться – это нормально, – успокаивающе произнес Гэвин.
– О, я не боюсь за свою жизнь! Твоя душа – вот что меня страшит, верховный лорд Призма! Да простит тебя Орхолам, ибо этой ночью ты совершаешь убийство!
Она оттянула низкий вырез своей блузы, открывая ему доступ к своему сердцу.
– Убей меня сейчас, лорд Призма, но пусть настанет день, когда ты покончишь со всем этим – или с тобой самим будет покончено! Трепещи, ибо Орхолам справедлив!
Гэвин встал, смочил языком губы – они совсем пересохли. Сморгнул, приближаясь к ней словно в тумане.
– Благословляю тебя, дочь моя.
Поглядев женщине прямо в лицо, он вонзил ей в сердце кинжал. Он не отрывал взгляда от ее глаз, в которых не было гнева, до тех пор, пока в них не угас свет. Затем потянул за веревочку, вделанную в ее скамейку. Звякнул колокольчик, в комнату вошли двое люксиатов и подхватили коленопреклоненное тело прежде, чем оно коснулось пола. Отворилась боковая дверь.
– Вы прекрасно уложились во время, лорд Призма. После следующей комнаты вас будут ждать вода и фрукты. Имя – Далила Тэй, под-красная.
Спустя несколько мгновений он был уже в следующей комнате.
Женщине, преклонившей колени на скамеечке, не могло быть больше двадцати пяти лет. Она плакала.
– Дочь моя, да пребудет с тобой
