и пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Любой из находившихся рядом рабов мог бы вышвырнуть его в море, но все были скованы неожиданностью.
Человек этот был светлокожим и светловолосым, в богатой одежде. Гэвин не опознал в нем никого из моряков «Клячи», и хуже того: похоже, его не знал также никто из других рабов. Он не был членом команды!
В руке он держал меч.
– Я не причиню вам вреда, – сказал он. – Если вы согласитесь грести туда, куда я скажу, я дам вам свободу.
Подождав, пока все осознают сказанное, он продолжил:
– Я освобожу вас прямо сейчас, если вы поможете мне сбросить абордажную сеть. Но нам нужно поторопиться!
Услышав его голос, Гэвин сразу же понял, кто он такой. Этот юноша мог быть только Антониусом Маларгосом, кузеном Тизис Маларгос, которая ненадолго стала Зеленой, пока Гэвин ее не низложил, и племянником Дервани Маларгоса, ненадолго ставшего богом, пока Гэвин его не убил.
– Ну, кто со мной? – спросил Антониус.
Один из рабов поднял закованную в кандалы руку. Бледную кожу Антониуса залило красное сияние. Заполнив замок цепи красным люксином, юноша поджег его и выжег замок. Запястье раба тоже оказалось обожжено – но он был свободен.
– Быстрее! У нас всего несколько минут, – поторопил Антониус. – Большинство пиратов на том корабле. Мы перебьем оставшихся, перережем сети и оттолкнемся. Клянусь именем Орхолама, я освобожу вас всех!
План был достойный, хотя и отчаянный: на второй галере с их стороны не осталось ни одного целого весла. Если Антониусу удастся захватить «Клячу» и сбросить абордажную сеть, у него будет неплохой шанс. Главное – отойти на десяток шагов, после этого он, вероятно, сможет добраться и до ближайшего порта.
«Но он Маларгос. У него нет причин доставлять меня домой живым. Будь я на его месте, едва ли я бы так поступил, если бы мне в руки попал смертельный враг моей семьи…»
Сердце Гэвина сжалось от отчаяния.
Он увидел Леонуса, которого швырнуло между двумя скамьями: тот с трудом поднимался на четвереньки. Из раны на его черепе хлестала кровь. Скорее всего, ранение было не таким уж опасным: повреждения скальпа всегда обильно кровоточат. Тем не менее надсмотрщика явно покачивало. «Может быть, предупредить Антониуса?»
Раб, сидевший позади Гэвина, поднял вверх скованные руки. Облегченно вздохнув от того, что еще один раб принял его предложение, Антониус двинулся к нему. Его взгляд упал на Гэвина – и скользнул дальше.
Он его не узнал! Призма был мертв. Это бородатое существо в грязных лохмотьях не значило для него ничего.
Охваченный внезапной надеждой на спасение, Гэвин в то же время ощутил чувство глубочайшего рассоединения с самим собой. Антониусу доводилось встречаться с Гэвином лично, он видел его лицо на тысячах изображений, на гравюрах и мозаиках – и вот теперь просто не увидел! «Я – раб. Я считал себя неотделимым от своей власти, своего титула, своего положения в обществе – а оказалось, что я не так уж неотделим даже от собственного лица».
Внезапно Антониус остановился. Вновь с сомнением поглядел на Гэвина. Потом его глаза расширились. Гэвин не очень следил за тем, что происходило на его лице, поскольку смотрел главным образом на меч в руке юноши. «Вот оно, отмщение за семью Маларгосов – совсем рядом». Гэвин прекрасно знал, что такое смерть, и бестрепетно следил за ее приближением.
Антониус рухнул перед ним на колени:
– Ваше святейшество? Вы живы!
Взгляд Гэвина метнулся к лицу юноши: никакой жажды мести. Да что там, на его глазах блестели слезы! Слезы благоговения, восхищения, надежды.
«Дитя, не связанное узами ненависти своих родителей. Невинный младенец, возлагающий свои чаяния на человека, с которым он никогда не был знаком».
– Ваше святейшество, позвольте мне снять с вас оковы!
Как давно Гэвину не приходилось видеть таких добрых чувств! И как давно он не чувствовал их сам! «Слишком давно; а теперь уже слишком…»
…Слишком поздно Гэвин заметил движение позади Антониуса. Шатаясь, Леонус поднялся на ноги. Гэвин взметнул руку, чтобы перехватить надсмотрщика, но цепь натянулась, и его рука остановилась на полпути. Кандалы до крови врезались в запястье, но Гэвин видел только Леонуса с выставленным вперед клинком. Тот набросился на спину юноши и принялся тыкать в него своим оружием. Антониус рухнул на Гэвина, сбросив его со скамьи назад. Край скамьи ударил Гэвина под колени, но весло, к которому он был прикован, не дало ему упасть на пол. Его соседи, сперва захваченные врасплох, оттащили его в сторону, подальше от надсмотрщика.
Гэвин принялся стаскивать со своих рук бинты, разматывая их так быстро, как только мог. Он выбросил вперед колено, но не достал – его оттащили слишком далеко. Тогда он лягнул Леонуса босой ногой и каким-то образом умудрился попасть ему по горлу. Леонус откачнулся, хватая ртом воздух. Это дало Гэвину долю секунды, которой он воспользовался, чтобы накинуть свои бинты ему на шею. Одна петля, вторая, третья… и потом Гэвин дернул за свой конец. Леонуса мотнуло в его сторону.
Мгновенно отказавшись от первоначального плана задушить надсмотрщика, Гэвин вместо этого прижал его голову к своей груди. Из-за скрюченного позвоночника шея Леонуса обросла мышцами и стала толстой, как у быка, но Гэвин резко повернул его торс – вправо, потом влево, снова вправо, снова влево. Он не слышал хруста ломающейся шеи и ничего не почувствовал, поэтому просто продолжал крутить туда-сюда, пока не удостоверился, что Леонус не шевелится.
Звериный гнев овладел им, застлав все вокруг. «Не успел! Слишком поздно!»
Отпустив надсмотрщика, он размотал бинты и спихнул его мерзкое тело в проход. Потом поглядел на труп Антониуса. Тот лежал между скамьями… и моргал, глядя на Гэвина снизу!
– Кажется, мне следует принести извинения моей тетушке Айрин, – проговорил юноша, живее всех живых. Раскрыв пошире одну из дыр, прорезанных мечом Леонуса в его куртке, он показал им кольчугу из лучшей илитийской стали, надетую под ней. – Она подарила мне это на день рождения. А я-то жалел, что не получил скаковую лошадь!
– Мать-и-мать-и-мать… – потрясенно проговорил Математик.
Антониус вскочил на ноги, встряхнулся и принялся хлопать себя по карманам:
– Мои очки! Мои красные очки! Где они? Без них я не смогу освободить вас!
Рабы принялись отчаянно осматривать помещение. Свобода была совсем рядом – и теперь, когда Леонус был мертв, она вдруг оказалась более чем реальной.
– Нашел! – вскрикнул один.
Он поднял с пола изломанную оправу… Красные линзы были раздроблены, остались лишь крошечные осколки, сквозь которые было бы невозможно что-либо извлечь. «На палубе кровь – может
