не понимала. Да и никогда не смогла бы понять.
— Ты не можешь этого знать, — прошипела она, впившись в него взглядом. — Ты не можешь обещать, что с ними ничего не случится!
Давид открыл было уже рот для того, чтобы заверить её в обратном, но… так ничего и не сказал. Одного только её вида было достаточно, чтобы задушить любые его попытки воззвать к голосу разума.
Виктория стояла прямо перед ним, вцепившись побелевшими пальцами в спинку кресла перед собой. Так, будто сейчас это была единственная на всём свете вещь, которая удерживала её от того, чтобы упасть на пол. Её плечи била мелкая, явно не без труда сдерживаемая дрожь. Виктория смотрела на Давида широко распахнутыми, совершенно сухими глазами, в которых плескалась бесконечная тревога за детей. Та самая тихая, почти беззвучная паника, когда человек уже занёс одну ногу над пропастью, за краем которой лишь падение и бесконечный, пронизанный ужасом крик. Её губы сжались в тонкую линию. Давид хорошо её знал и видел, как едва заметно дрожали уголки её губ.
— Да, — наконец проговорил он, и эти слова дались ему ой как тяжело. — Ты права. Не могу.
Сказанное произвело именно тот эффект, который он ожидал. Жестокая, сказанная в лицо правда заставила и без того бледное лицо супруги стать белее мела.
— Но я знаю Сурганова, — продолжил Давид. — Он не причинит им вреда, пока считает, что может использовать детей против меня, Виктория.
— Использовать⁈ — голос Виктории запнулся. — Использовать⁈ Давид, ты говоришь о наших детях так, будто они какая-то разменная монета! Они там! Одни! Совсем одни, с этим психопатом, а ты сидишь здесь и рассуждаешь о его мотивах⁈
С каждым словом в её голосе проступало всё больше и больше ярости. Глубокое внутреннее горе, которое она испытывала, начало культивироваться во что-то совсем иное. Во что-то опасное и бесконечно злое. Она подалась вперёд, и Давид на мгновение испугался. Он и правда на секунду поверил, что сейчас эта женщина вцепится ему в лицо. В её глазах плескалось нечто дикое, почти животное — так могла смотреть только мать, у которой отнимают детей.
Впрочем, этот испуг прошёл настолько быстро, что Давиду оставалось лишь размышлять о том, а был ли он вообще.
— Виктория, послушай меня…
— Нет! Это ты послушай! — перебив его, Виктория ткнула пальцем ему в грудь, и удар вышел на удивление болезненный. — Мои мальчики, они там, неизвестно где, с этим… этим…
Она замолчала и всхлипнула, не в силах подобрать слово. Её эмоции скакали из одного состояния в другое быстрее, чем мячик на теннисном корте.
Давид медленно перехватил её ладонь, палец которой всё ещё упирался ему в грудь, и сжал в своих руках, мысленно отметив то, какими холодными были её пальцы.
— Виктория, я знаю Сурганова. Я знаю, как он поступит. И я знаю, что мне нужно сделать для того, чтобы вернуть их.
— Что⁈ — тихо спросила она, попытавшись вырвать руку, но Давид её не отпустил. Напротив, сильнее сжал в своих ладонях. — Скажи мне, что именно мы будем делать, потому что я… я вижу лишь, как ты стоишь и рассуждаешь!
— Мы будем ждать, — твёрдо сказал Давид. Этих слов оказалось достаточно для того, чтобы стоящая перед ним женщина замерла. Кажется, она даже задержала дыхание. — Я знаю, как, должно быть, это для тебя сейчас звучит, но в текущих условиях это лучший выход. Потому что если я начну действовать прямо сейчас, действовать вслепую и полезу на рожон, они действительно погибнут. Сурганов не идиот. Он мелочная, мстительная и злобная тварь. Но он не глуп. Он понимает, что наши дети — это его единственный козырь. И пока он в этом уверен, с ними ничего не случится.
Виктория слушала его молча. Её грудь тяжело вздымалась в такт прерывистому дыханию, но в глазах наконец-то появилось нечто, похожее на осмысленность, а не просто животный ужас.
— Ты не можешь этого знать наверняка, — негромко выдохнула она, почти повторив сказанные ею же ранее слова. Только в этот раз в её голосе уже не осталось прежней уверенности.
Давид лишь покачал головой, а тон его голоса всё так же остался спокойным и почти что издевательски деловым.
— Могу, Виктория. Потому что будь я на его месте, то поступил бы абсолютно так же. — Давид помолчал. — И потому что я уже отдал приказ своим людям. Они ищут. И как только найдут — мы их заберём.
Он не стал говорить ей о том, насколько на самом деле призрачной была эта возможность. У Сурганова имелось огромное количество недвижимости, о котором Давид знал. И, скорее всего, имелось ещё столько же, о которой он и его люди не имели никакого понятия. Давид уже отправил своего человека к Принцу, на тот случай, если тот что-то знает. Его подчинённые носом рыли землю для того, чтобы найти детей, но пока всё ещё не достигли никакого результата.
Он никогда не стал бы ей этого рассказывать. Но Виктория знала его слишком хорошо.
— А если не найдут? — тихо спросила она, будто прочитав его мысли. — Что, если мы не сможем найти их…
Давид глубоко вздохнул, после чего посмотрел супруге прямо в глаза. На короткое мгновение в глубине его глаз мелькнуло что-то такое, чего Виктория никогда раньше не видела. Жуткий и пугающий образ человека, готового без единой мысли отобрать жизнь другого ради своей цели.
— Найдут, — сказал он так, словно одной только уверенности в его голосе было достаточно для того, чтобы эти слова стали явью.
Виктория ещё несколько секунд стояла, вцепившись пальцами в его ладонь. Давид ожидал, что сейчас она не выдержит. Что в этот момент скрытая за фасадом аристократической надменности и лоска железная воля, которая и привлекла его к этой женщине после смерти его бывшей жены, наконец сломается.
И он не мог сказать точно, случилось это или нет.
— Я не переживу, если с ними что-то случится, — прошептала она наконец. — Ты понимаешь, Давид? Я просто не переживу этого.
Граф ещё несколько минут стоял рядом и гладил её по спине, утешая одним своим присутствием.
А сам думал о том, что ни разу за весь разговор она так и не упомянула Лизу. Ни единого раза. Наши мальчики. Наши сыновья. Давид не сомневался в том, что даже за формулировкой «наши дети» подразумевались лишь Лаврентий и Евгений. Будто Елизаветы не существовало вовсе. И это кольнуло его. Где-то глубоко внутри. Всегда кололо — не больно, но неприятно. Ведь Лиза сейчас там
