до их разрешения, и перестали отвечать на любые вопросы о действиях Светочей Эммета Благочестивого, оскорбленных нами хамлатских дворян и, как ни странно, о таммисской части моего цветника! Хотя нет, о нем пару раз вспоминала Амата. Но ограничивалась фразами вроде «О них можешь не беспокоиться, я за ними приглядываю» или «Ну, я же сказала, что с ними все хорошо!»
Первые несколько дней вынужденного «заключения» я на них обижался. Но в какой-то момент, заново переживая все то, что эти богини сделали для нас, вдруг сообразил, что они в своих действиях не могли не выйти за пределы разрешенного Таорой Неумолимой. А значит, теперь делали вид, что продолжают оставаться белыми, пушистыми и совсем-совсем безобидными. Вывод показался более чем логичным, поэтому я поделился им с Мегги, переживавшей за Гису и Янинку ничуть не меньше меня. А успокаивать Лауду не было никакой необходимости: она была счастлива до невозможности, ведь тут, на острове, могла находиться рядом с нами с раннего утра и до позднего вечера.
В общем, рухнув в воду, я закинул руку за голову и бездумно уставился в небо, затянутое легкими перистыми облаками. Через некоторое время зашевелилась Мегги, благодаря Искре оклемавшаяся быстрее принцессы — обозвала меня истязателем, подползла поближе и пристроила голову на грудь. Конечно же, не забыв обнять за шею и закинуть колено на бедро.
Это ее действие было настолько привычной частью обыденного «целого», что я, не задумываясь, приподнял левую руку, дабы моя подзащитная тоже смогла занять любимое место.
Лауда тут же оказалась на ногах и, процитировав любимую фразу Аматы «Массаж через одежду — это не массаж», принялась раздеваться. Причем так, как это обычно делала богиня Жизни, вселяясь в любое из доступных тел — красиво, пластично и очень, очень медленно. Дабы я ненароком не забыл оценить очередные изменения любимой «игрушки» и вкус «мастерицы».
Само собой, я отреагировал именно так, как ожидалось — полюбовался телом, которое, стараниями Аматы и Мары, с каждым днем становилось все совершеннее, ничуть не кривя душой, сказал, что считаю себя самым счастливым мужчиной на всем Дарвате, так как могу любоваться такой красотой, дождался, пока засиявшая подзащитная скользнет под руку, и принялся разминать ее шею, плечи и спину.
Нет, никакого намека на интерес ко мне, как к мужчине, в этом «танце с раздеванием» и последующем поведении не было — Лауда не претендовала ни на место в моем сердце, ни на тело. И совсем не потому, что помнила о Правиле Трех Цветков — просто успела врасти в Мегги всей душой, а Гису и Янинку уважала уже за то, что они были дороги мне. Причина «столь развратного» поведения была куда проще: так и не сумев привыкнуть «издевательствам» богинь, менявших ее лицо и тело чуть ли не во время каждого вселения так, как того требовало настроение, она искала в моих глазах хоть какое-то подтверждение того, что очередной «промежуточный результат» как минимум интересен. И, конечно же, находила. Ибо, как бы ни развлекались Амата с Марой, каждый новый добавленный ими «штрих» делал Лауду еще женственнее и прекраснее. А я не видел причин это скрывать…
…Через пару рисок, когда довольное мурлыканье принцессы стало неприлично громким, ее примеру последовала и Мегги. И внезапно заставила меня увидеть наше обычное времяпрепровождение с неожиданной стороны: получалось, что вот уже больше месяца подряд я встречал рассветы и ночную тьму, обнимая эту парочку! А здесь, на острове, вообще превратился во что-то вроде их любимой подушки — они пристраивались ко мне после каждой тренировки и трапезы. И, конечно же, не отказывали себе в этом удовольствии перед тем, как отойти ко сну!
«Тебе что-то не нравится?» — возникнув в моем сознании вместе с последней мыслью, спросила Амата. Как ни странно, без какого-либо ехидства. Поэтому я сказал именно то, что думал:
«Угу. Лауда ко мне настолько привыкла, что с появлением Гисы и Янинки почувствует себя брошенной. А я ее действительно уважаю, и не хочу делать больно даже вынужденно…»
Богиня ощутимо помрачнела. Потом полыхнула чувством вины и вздохнула:
«Прости… Просто нежиться под твоими руками, находясь сразу в двух телах, настолько приятно, что не хочется даже думать о последствиях… Может, мне подправить ей воспоминания?»
Я покрутил в голове эту мысль и нехотя отказался:
«Да нет, пожалуй, не стоит: по моим ощущениям, именно эта ежедневная ласка позволила ей пережить нарушение данного слова и отречение от отца, а также помогла поверить в то, что мы с Мегги ее не бросим…»
«Так и есть…» — подтвердила богиня. — «До тех пор, пока ты не стер все границы в вашем общении и не открыл ей душу, она была абсолютно уверена, что рано или поздно станет тебе мешать. А после того разговора выбросила все сомнения из головы и начала наслаждаться текущим мгновением…»
«Ладно, поговорю с девочками…» — после недолгих, но напряженных раздумий заключил я. — «Думаю, они смогут ее понять, и позволят хоть иногда занимать любимое место…»
«Смогут. Я дам им возможность услышать то, что творилось и творится в ее душе!» — твердо пообещала Амата. А затем царапнула меня ноготками Мегги: — «Слушай, Лорри, а тебе случайно не надоел этот остров? Может, поднимем двух этих разленившихся красоток и прогуляемся по лесу?»
Решение Милосердной отменить свой собственный запрет обрадовало не только меня — уже через десяток ударов сердца мои дамы арбалетными болтами вылетели из воды и унеслись к нашему «шалашу». А еще риски через две, закончив наваливать на небольшой плотик оружие, одежду, белье и обувь, принялись меня торопить.
Как и в прошлый раз, озеро переплыли в самом узком месте. Мы с Мегги самостоятельно, а Лауда — впустив в себя богиню Жизни и приняв ее помощь. Выбравшись на пологий берег, заросший ежевичником, быстренько вытерлись полотенцами, некогда позаимствованными в доме у Светоча Эммета Благочестивого, оделись, обулись, вооружились и… отправились наслаждаться вкусом лопающихся от сока лесных ягод!
Следующие пару-тройку мерных часов я тихо дурел от странности поведения богини Жизни: словно забыв о том, что нас ищут тысячи людей, Амата гуляла по окрестным холмам и наслаждалась всем тем, о чем скучала до сближения с нами. Объелась ежевики и голубики, насобирала грибов трапезы на четыре, если не пять, забила треть котомки лесными орехами, дикой мятой и несколькими видов незнакомых трав, отвары которых, по ее словам, радовали вкус ничуть не хуже хорошего вина. Из лука не стреляла, хотя глухарей и фазанов, изредка
