Полковника Егорова подняли с койки, застав еще не спящим. Он и не мог спать – ведь скоро апогей операции. Да и группа наемников должна выйти на связь по его личной секретной линии. Он лежал и гонял в голове комбинации возможных действий, все за и против.
Майор из службы собственной безопасности части с двумя бойцами в камуфляже, в мокрых после дождя капюшонах и с АКМ наперевес тенями очутились в палатке.
Все спали. Один Егоров лежал в раздумьях.
– Полковник Егоров, прошу вас встать, одеться и пройти с нами для выяснения некоторых обстоятельств, – сухо и твердо сообщил майор Величко.
– А в чем, собственно, дело? – Егоров напрягся и сжался.
– Я еще раз прошу вас… – другим, нехорошим, голосом надавил майор.
– Хорошо, хорошо, майор. Не надо нервничать.
Полковник стал одеваться, кобуру с личным оружием майор тут же забрал со стула.
– И попрошу, полковник, без сцен и шуток, – Величко показал рукой к выходу.
Солдаты взяли калаши наперевес, и Егоров понял все…
* * *
Сумрак надо мной.
Со звездами, и небом, и луной.
Тревожную и злую ночь я чую!
Почему эти строчки средневекового поэта и мистика Франческо Петрарки всплыли в памяти и вертелись на языке, Никита не мог понять.
Они стройной четкой цепью-змейкой бежали вдоль ручья на юг, вверх, в горы. Ручей превратился в ручеек, да и то еле слышный в темноте. Истребитель слушал свое пыхтение и одышку в ночи. Он все так же замыкал группу вторым номером, но уже на отдалении в пятьдесят метров. Смысла отставать больше не было – в почти абсолютной темноте, с оставленными Тротилом по ходу движения ловушками и отстрелом всех мнимых и явных преследователей остаток маршрута виделся безопасным.
Тучи, затянувшие весь небосвод и изрыгавшие молнии, придали горной местности виде неровного черного ватного покрывала. Ни леса, ни кустов. Только поросшие травой куполообразные горы да отдельные скалы и валуны. И никого кругом.
«Сумрак надо мной…»
Никита в такт шагу полушептал, полунапевал слова, засевшие в мозгу занозой.
«…Со звездами, и небом, и луной. Тревожную… Тревожную и злую ночь я чую! Тревожную и злую…»
Никита бросал взгляды наверх. Никаких звезд и луны. Одна темень. Рогожин приказал надеть ПНВ, чтоб не переломать ноги. Им, спецназу, с такими очками хорошо было идти: все в голубо-зеленоватом свечении. А вот штатским, постоянно вязнувшим в траве и спотыкающимся, приходилось нелегко. Но никто не стонал, не канючил. Пленные, несмотря на то что оба раненые и скованные по рукам, шли бодро, неся на себе трофеи потяжелее – БК к пулеметам и стволы РПГ-7 без выстрелов. Топорков сам кроме АКМ с подствольником и «Вала» тащил «Шмель-М» и пару «мух», не считая моря гранат и патронов.
Он поглядел на часы. Половина первого ночи. Писец! Можно и опоздать.
Словно услышав его мысли, командир поторопил:
– Подтянись. Живее, живее.
Ускорились. Ноги уже не пружинили, а ходулями топтали землю с камнями. Еще немного, еще чуть-чуть. И конец заданию, операции…
Очень скоро вышли на прямую связь с точкой назначения. Группа приободрилась, подтянулась, хотя все устали как черти. Бывшие заложники шли покорно, безропотно, понимая, что обязаны разведчикам жизнью и что только они могут помочь им выбраться из этих гор и снова не попасть в плен, в яму, к этим чурбанам.
Оба пленных тоже осознавали свое положение, топали скоро и послушно, несмотря на раны и груз.
Без четверти час ночи прибыли на высотку.
Рогожин дал распоряжение отдыхать, принимать пищу всему составу ГОНа, включая пленных. Полозкова попросил осмотреть раненых, выставил пост – Орка, выслушал мини-доклад ученого Мешкова о подготовке установки к испытаниям. Осмотрел ее бегло сам. Подозвал Пыть-Яха с рацией и Истребителя.
Мысли об уничтоженной группе наемников, о предательстве в своих кругах, о значимости операции и недоговорках генерала и очкарика-ученого, о странных стечениях обстоятельств во время выполнения задания обуревали командира. Он поделился ими с замом. Никита ответил, что тоже думал об этом, но не может найти ответов. Только догадки и сумбур в голове.
Тем временем гроза нависла над высотой. Громыхало так, словно взрывались бризантные заряды артполка. Молнии уже сверкали повсюду. Подсчитывая секунды от вспышки до грома, а их было всего три-четыре, Никита понял, что эпицентр в километре от них и ничуть не удаляется.
Под эти раскаты свинцово-черного неба личный состав группы прямо под дождиком (надо отметить, не сильным) расположился на привал. По просьбе Мешкова, вроде в целях безопасности, все расположились на небольшой полянке между грядой валунов с замаскированной установкой, крутым оврагом и кустами барбариса. На вопрос полковника Меркулова, насколько для кучки людей опасны молнии, Мешков заметил, что вон тот молниеотвод их страхует, а еще здесь полно других объектов, более притягательных для грозовых разрядов, чем их группа.
Спрятаться от влаги и грохота с неба было некуда, поэтому все собрались кучно на поляне, в метре друг от друга. Кто ел, кто пытался даже подремать, распластавшись в траве альпийской лужайки, другие переобувались и меняли одежду. Мешков суетливо бегал вокруг всех, что-то приговаривая. Он часто бросал взгляды на ночное сверкающее небо либо на Козуба, невозмутимо восседающего грифом на камне возле установки. Лица обоих уже утонули в темноте, поэтому мимику их нельзя было различить, но напряжение чувствовалось во всем.
Задремавший было Баллон недовольно дернулся, когда Мешков ухватился за его рюкзак и сплетение оружия, чтобы передвинуть в другое место.
– Эй, ботаник! Еще раз тронешь мою снарягу, я тебе очки с яйцами поменяю местами. Понял?
– Извините, Семен. Я только хотел поближе к вам. Давайте компактно и ближе друг к другу?! Прошу вас.
– Абзац! – Баллон сам подтащил к себе вещи и амуницию, злобно ворча. – Ты еще штабелями нас положи друг на друга, профессор. Хотя я с Анжелой не отказался бы в обнимку.
– Ага, щас-с! Размечтался. – Анжела криво ухмыльнулась и припала к фляжке с водой. – А «колы» нет ни у кого здесь? Или «спрайта»?
– Мартини со льдом не подлить? – съязвил Баллон, укладывая голову на рюкзак, а руку положив на коробку пулемета.
Народ поулыбался, занимаясь своими делами. Военврач осмотрел раненых и теперь беседовал с военхимиком, Ден следил за пленными, Рогожин докладывался штабу.
Командир упорно пытался получить ответы на свои вопросы, но генерал уклончиво уходил от них, ссылаясь на дешифровку связи и секретность операции. Обоих уже начало раздражать отсутствие взаимопонимания.
– Запал, прошу не давить на меня. Я не могу сказать более того, что могу. Но знай одно: что бы ни произошло и в какой ситуации – есть приказ и должно быть обязательное выполнение до конца поставленных задач! И ничьей вины и предательства нет и не будет. Я ручаюсь за дальнейший успех вашего рейда. Помните, парни, одно – меня так же поздно посвятили в детали операции, как и вас. Мужайтесь, ребята. Выполните долг до конца. И не держите зла на меня.
– Я не пойму вас, Тюльпан. Я ничего не понимаю.
– Все, Запал. Конверты вскрыть ровно в указанное время… Ученого слушаться и беречь как своих. Благодарю от лица командования за информацию об объектах два и четыре, а также за освобождение заложников и уничтожение бандформирования. Удачи вам…
– Тюльпан? Тюльпан?
– Удачи, и останьтесь живы, парни! Конец связи.
Гроза сбивала связь, мешая говорящим, да еще эти недомолвки генерала…
Рогожин зло бросил наушники, которые резиновой пружиной провода вернулись к Пыть-Яху, сидящему рядом, в метре от командира. Полковник провел ладонью по мокрому лицу, шепотом выматерился и обернулся к заму.
– Майор… Никит. Ты что-нибудь понимаешь в этой чехарде, мля?!
– Никак нет, командир. Херня на постном масле. Че за игры могут быть в такой ситуации?
– Что ждет нас дальше? Ну вернемся параллельным маршрутом, и что? – Рогожин понуро вздохнул и откинулся на мокрый камень. – Ни хера не пойму!
– Может, Мешков ответит на эти вопросы, а?
– Это точно, замбой. Ну-ка, давай его сюда, ботаника нашего.
– Есть.
Мешков ничего нового не сообщил. Заикался, уходил от темы, дергался, даже пытался давить, ссылаясь на минимум времени и директивы сверху.
Рогожин обматерил его, штаб, все ГРУ, вскочил и присоединился к группе. Истребитель, пригнувшись от треска очередной молнии, как от осколков, недоуменно переглянулся с Пыть-Яхом и последовал за командиром. Ученый взглянул на часы, затем на Козуба. Последний очертаниями сливался с камнем, на котором восседал. Мешков позвал его, они пошептались, после чего подполковник в отставке обратился ко всем, войдя в кучу народа на поляне и глядя на Рогожина.
