так что подол юбки подлетел и обвился вокруг коленок, вышла из комнаты, бросив уже закрывая двери, — Сидеть ночью у твоей постели я не буду, Кидди, даже не думай. Спокойной ночи… Женишок!
«И вот что сейчас было, а, ваш-бродь? Это что за мальчуковые мерехлюндии? Так и до поллюций достукаешься. Тоже мне — ухажер! И вообще… С этим кобелизмом надо как-то прекращать. Заруби себе на носу, гусар сраный — тебе здесь четырнадцать лет! Четырнадцать, мать твою! Это… Это… Вообще-то, это печально, да! Тут меня еще лет пять никто всерьез воспринимать не будет. Ни другие люди, ни, что самое грустное, девушки. Тем более — женщины! «Влип, очкарик!».
К тому же Марта права — она же двоюродная сестра! Какие тут могут быть ухаживания? Карл или, что скорее, Иоганн, мигом женилку бараньими ножницами отчекрыжат. И как быть, а? Это что же — наращивать мозоли на ладошках? Ой как не хочется!».
Гюнтер уже явственно вспомнил, что как раз-таки баб, точнее — женщин и девушек на ферме Майеров было куда больше мужчин. Ну, так сложилось по разным причинам. И у Марты есть-таки старшая сестра, Кейтрин, «кобыла» семнадцати лет. Вот та «коняшка», по мнению и самого Гюнтера, и его брата Генриха, и их дружка Пауля Киршбаума…
«Этакие пацанячьи секреты!».
Вон Кейтрин — да, девка в самом соку! Но вредная и глуповатая, с ярко-выраженным глупо-коровьим взглядом. С поволокой эдакой. А еще без причин заносчивая задавака!
Как сказал хвастун Пауль:
— Эту кобылку я бы объездил с удовольствием!
«А может и объездил бы, дай ему волю. Он, Пауль-то, конечно изрядно привирает, но все-таки с женщинами у него уже что-то было!».
А Марта все же — хороша, без сомнения. Живая такая девчонка, может быть не сильно умная, но — хитренькая. И к Гюнтеру относится хорошо, правда, подтрунивает над ним постоянно.
«Но Марте сейчас шестнадцать. А тебе, балбес — четырнадцать! Да и родственники же вы, как ни крути. Это каким придурком нужно быть, чтобы так расслабиться при девчонке? Кстати… Где-то читал, что сейчас английское слово, обозначающее «придурок», «прикол» по-английски, несет в себе совсем другой смысл. А именно: мужской половой орган. Так что, ваш-бродь, вам и за языком тут следить придется плотно. А то… Распушил перья, что перед Гленной, что перед Мартой. Х-м-м… Нет, Гленна тоже девчонка интересная, пусть и не такая симпатичная, как Марта… Сестра она твоя, сестра! Понял, тупиздень? Да, понял, понял: Марта — сестра! Да, а Гленне бы поправиться, чуток тела накопить. Ножки у нее ровные и длинные. Может, через пару-тройку лет она еще и поавантажнее Марты станет!».
Не враз и не быстро вытолкав нехорошие мысли из головы, Гюнтер-Евгений задумался. Спать не хотелось вовсе: то ли дневная дрема прогнала ночной сон, то ли взбудоражен был общением с девчонкой, но — ни в одном глазу! Стоило обмозговать, что ему делать дальше.
Первым делом он проверил свои способности лекаря. Здесь все было нормально: не так, как в мире Айки, но уж и не как в реальности, где сила, казалось бы, была совсем тонкой и как будто резиновой: все никак не давалась толком в руки. Дела с этим обстояли примерно, как у Плещеева на Кавказе. Значит, есть с чем работать!
Он и проверил для начала свое состояние. Оно не то, чтобы не радовало, но… Башка была разбита изрядно, но не это самое плохое. Башку-то он подшаманит, вылечит!
«Недели две, пожалуй, уйдет до полного выздоровления. И вообще, чему там болеть, если там одна кость?».
А вот со спиной были проблемы: видимо, он сильно ударился именно спиной. Правую ногу дергало болью, она саднила и мозжила. Нерв не перебит, но удар был сильным.
«Ладно, и с этим справимся с божьей помощью. Кстати, а что здесь с религией? Тут же, как ни крути — сектант на сектанте сидит и сектантом погоняет!».
Евгению повезло, что дед Гюнтера, Карл, был человеком не сильно религиозным. Лютеранин больше по названию, чем по сути. Так часто бывает с людьми военными, прошедшими и Крым, и Рым. То есть, все семейство Майеров, за исключением оставленных на хозяйстве, каждое воскресенье ездит в Кристиансбург, на службу в кирху. Но Карл ездит больше для проформы, в чем его постоянно упрекает жена Иоганна, бабка Грета. Карл после службы любит зайти в бирхаус, пропустить пару кружек пива, поболтать со знакомыми.
«Кстати, пиво тоже предмет упреков Греты: «Неужто дома нельзя пива выпить? Чего зря деньги тратить?».
«Ничего женщины в этом деле не понимают — какой же интерес пиво дома пить? А поболтать с кем?».
Так что истинно верующими Карла, его сыновей и внуков назвать было нельзя. Да и в семействе Иоганна фанатиков не было, разве что сама бабка, но там уже не фанатизм, а просто старческая придурь.
«Религия в Штатах — вообще интересная тема! Это какое-то сумасшествие, а не религия. Начать с того, что весь этот протестантизм, в том числе и пуританизм, на земле Америки начал вдруг активно размножаться. Причем размножались они явно почкованием, ибо различных ответвлений создалось великое множество. Кого тут только нет! В любой деревне в любой момент может возникнуть новый Мессия, или — на худой конец — новый Толкователь Священных книг. Между собой они, толкователи эти, а также их паства, как правило, не ладят. От отмежевания — мирного или решительного, до прямой конфронтации, буквально — с кровью. Сектанты, блин! Тут как-то с особым уважением начнешь относиться к основным ветвям христианства: православию и католицизму. Последний, кстати, очень даже успешно притесняют и давят все эти «–исты»: адвентисты, иеговисты, моравские братие и прочая пиздобратия. Особенной «любовью» к католикам отличаются именно пуритане. Такой любовью, что католических священников не раз и не два в истории страны попросту линчевали. Хотя не только священников, но и вообще — всех католиков. Одна из причин, почему в Штатах не любят ирландцев, именно в этом. Католики они, паписты проклятые «патамушта»!».
Но что и хорошего есть в Америке — можешь верить во все, или не верить не во что! Никто тебе и слова не скажет, если не начнешь навязывать свое мнение другим. И — да, местожительства все-таки нужно выбирать с условием именно этого. А то тут уже возможны варианты. Но попробуй в России сейчас сказать: мол, атеист я! Х-м-м… Проблемы не заставят себя ждать: от всеобщей обструкции до церковного покаяния. Или — анафемы, обратно же! А подвергнуться анафеме — это вам не цацки-пецки,
