жизни, особенно в ее первый, самый трудный период, тяжкий повседневный труд и лишения, и, самое главное — практически полное отсутствие хоть какой-либо медицины, не позволили этим малышам вырасти и повзрослеть.
Второе местное поколение Майеров произрастало уже в более комфортных условиях: и крыша над головой уже имелась, создавая какой-никакой, но комфорт; и с продуктами стало куда проще: свое, фактически натуральное хозяйство, да на благодатных землях и с отличным климатом — какой уж тут голод? Так что жили Майеры хоть и небогато, но крепко, считались вполне себе благополучными фермерами.
«Натуральное хозяйство, да. Но Иванычи вновь принялись за привычный труд, клепая бочки разнообразных размеров, что приносило вполне уверенную копейку…
«Так, надо отвыкать — центы оно приносило, а никакую не копейку!».
К тому же сын Иоганна, Рудольф вдруг освоил мастерство столяра и чуть ли не краснодеревщика! А это, если позволите, совсем другое дело. Это же как плотник супротив столяра! И вскоре количество заказов превысило возможности старшего поколения Иоганнычей. Привлекали даже Гюнтера и его старших братьев. Правда — так, на подсобные работы, заготовок настрогать.
Дед же Карл, будучи верен себе, продолжал возиться с лошадьми, привлекая, опять же, сына Александра и внуков. И пусть Иоганн, а пуще того — его жена Гретта и ворчали, что, дескать, пустая затея, но раз в пару лет деду Кида удавалось продать пару-тройку очень недурственных, выезженных лошадей. Не «квотерхорсы», конечно, но — вполне, вполне. И это сразу приносило в бюджет рода совсем другие деньги. Хорошая лошадь, а не одомашненный мустанг какой-нибудь, которых здесь называли «пони», стоила до ста двадцати долларов. А однажды удалось выторговать аж сто пятьдесят!
Тут Киду пришла пора подкрепиться, и Марта, закончив беседу, упорхнула на кухню, за бульоном для болящего.
Глава 3
Сам процесс кормления вышел неожиданно волнительным. Причем, волнительным как для Гюнтера, так, похоже, и для самой Марты. Нет, поначалу ничего не предвещало, но потом…
Как порой бывает в хорошей парикмахерской: когда мастер-женщина — очень приятная внешне и симпатична клиенту; когда ее мастерство на уровне и когда нет никаких внешних раздражителей-отвлекателей. Постепенно, но довольно быстро, впадаешь в состояние до одури приятного оцепенения: и не сон, и не бодрствование, а… Наверное, это называется — нега. И так хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. Даже дыхание становится редким и поверхностным, а в голове — приятная пустота и ненавязчивый звон. Только негромкое пощелкивание ножниц и легкие, ласковые прикосновения теплых умелых рук.
Сначала Марта попыталась подвинуть стул поближе, чтобы не заляпать Кида бульоном из ложки. Гюнтер вдохнул запах близкого тела девушки и — пропал!
«М-м-м… Как она пахнет!».
Как может пахнуть молодая девушка? Конечно же — приятно! Пахла Марта солнцем, чуть-чуть пылью, немножко — парным молоком, почему-то ботвой помидоров, и, самое главное — девушкой! Что это за запах, спросите? Да как объяснить-то? Так вот, в двух словах и не объяснишь. Немножко по́том — запах полыни, нагретой на солнце, пряный, терпкий и до одури волнующий. Что было еще в том запахе? Да черт его знает, что еще! Но… Но очень приятно.
Вот и Гюнтер замер, прикрыв глаза и приоткрыв рот. Марта поднесла к нему пару ложек бульона: наваристого, душистого, в меру горячего и очень вкусного. Потом девчонка хихикнула и пробормотала:
— Я так тебя всего закапаю! Ну-ка… Чуть подвинься и убери руку!
И беспардонно уселась на край кровати, прижавшись теплым и крепким бедром к его боку. Это тепло он почувствовал сквозь ее одежду и простыню, что укрывало его. Почувствовал и еле сдержал стон наслаждения: в голове зазвенело, и Кид вовсе перестал дышать.
— Ты рот-то открой, — чуть слышно шепнула девчонка, — Как я тебя кормить буду?
Гюнтер сглотнул слюну, в обилии скопившуюся во рту. Потом в дело пошел бульон. Так он и замер, как кролик, когда рядом чуть слышно шуршит палой листвой рысь…
Сквозь прикрытые ресницы он видел подбородок Марты, которая то прикусывала в усердии нижнюю губку белыми, аккуратными и очень красивыми зубками; то чуть приоткрывала их, высовывая кончик языка — розового и очень приятного на вид. Высовывала, прикусывала язычок, потом этот язычок коротко облизывал губки и снова прятался за ними. А вот выше поднять взгляд Кид не решался, боясь встретиться со взглядом Марты — а ну как поймет, что происходит что-то не то, что для него это не просто кормление?
Рука его, убранная с кровати, замерла вертикально, чуть откинутая в сторону, и довольно быстро затекла. Осторожно, чтобы не спугнуть неги, Кид опустил ее… И попал запястьем прямиком на другое бедро девушки. Марта внимания на это почему-то не обратила. Так и пришлось лежать, боясь пошевелить даже кончиками пальцев.
— Ну вот… Бульон ты съел, это хорошо! — чуть слышно пропела девчонка.
Гюнтер против собственной воли что-то прошептал.
— Что ты сказал? — засмеялась девушка.
— Н-н-ничего…
— Нет, ну ты же что-то сказал, да?
— Я сказал… Я поблагодарил тебя. Просто поблагодарил…
Марта усмехнулась:
— А мне показалось что-то другое!
Собрав волю в кулак, Кид негромко ответил:
— Я сказал, Марта… Что ты очень красивая.
Некоторое время он мог наблюдать за высоко поднятыми бровями девчонки и ее ошеломленным видом. Потом она расхохоталась:
— Ой, насмешил! Ну, Кид! Ох, как же ты меня насмешил… Ты и правда — сильно головой ударился. Смотри-ка ты, наш Кидди научился говорить комплименты девушкам, да?! И в любви мне признаваться будешь?
«Вообще-то… Вообще-то, мое состояние пару секунд назад было таковым, что и признаться в этом смог бы!».
С головой у него были и впрямь большие проблемы, потому как, продолжая улыбаться, девчонка в сомнениях протянула:
— Да прямо там! В любви он мне готов признаться.
«А я что — вслух это сказал? Совсем больной, что ли?!».
Парень смутился, чувствуя, как обильно обдало жаром его лицо.
— Верно доктор сказал, что после таких травм от больного можно ожидать этих… как их там… Неадык… Неадекватных поступков! — Марта все же справилась со сложным непривычным словом.
Гюнтер насупился, но упрямо пробормотал:
— Но ты и правда — красивая!
Девушка подхватила поднос с тарелкой и ложкой, усмехнулась, и, крутанувшись вокруг себя — кокетка — обвиняюще уставила на него палец:
— Ты не забыл, Гюнтер Майер, что я твоя двоюродная сестра? А, ухажер?
«Смеется, чертовка!».
— Двоюродная. Двоюродная, значит — кузина. Я читал где-то, что у аристократов в Европе вполне прилично ухаживать за кузинами! — из упрямства спорил парень.
— Да-а-а? Вполне прилично, чтобы что? Чтобы стало неприличным, да? — засмеялась Марта и резко развернувшись,
