Неподалеку шарахнуло несколько взрывов, сквозь бревна потолка посыпалась земля.
Мотовилин инстинктивно пригнулся и закрыл голову рукой. Елистратова даже не пошевелилась и презрительно хмыкнула.
— Он совершил преступление и будет за него наказан! — зарычал Мотовилин.
— А ведь вы его первым ударили, — спокойно заявила Елистратова. — Тому есть свидетели. И я позабочусь, чтобы об этом факте узнало вышестоящее командование.
В этот момент, опять брякнула дверь и в землянке появились новые люди.
Ваня сидел, уткнувшись взглядом в пол и заметил только припорошенные пылью хромовые сапоги. Личность их хозяина его абсолютно не интересовала, так же, как и стычка Елистратовой с Мотовилиным.
Но когда послышался голос майора госбезопасности Черного, он голову все-таки поднял. Но не из надежды, а скорее от досады, потому что резонно сообразил, что быстрый расстрел и отправка в свое время могут отодвинуться на неопределенное время. А еще, ему очень хотелось набить морду гебешнику, за жуткую подставу с врачихами.
За спиной майора стояли лейтенант Селиверстов и старшина Науменко. Старшина подмигнул Ване и тут же состроил каменную рожу.
— Что здесь происходит? — спокойно поинтересовался Черный.
Мотовилин встрепенулся, но его опередил военный юрист.
— Военный юрист второго ранга Лещенко. Военный прокурор триста двадцать седьмой стрелковой дивизии. Военный инженер второго ранга Мотовилин, пригласил меня, чтобы провести заседание военно-полевого трибунала. При моем отказе, в связи с невозможность проведения в установленных рамках законности, пытался меня принудить…
— Что? — взревел инженер. — Я никого не принуждал!
— Принуждал, принуждал, — Елистратова опять окинула Мотовилина уничижающим взглядом. — А еще, он первый ударил красноармейца Куприна, чему есть свидетели. А потом, лично избивал его здесь, связанным.
Инженер покраснел как рак и запыхтел.
— Вот как… — озабоченно хмыкнул Черный. — И что же совершил красноармеец Куприн, товарищ военный юрист второго ранга?
— Со слов военного инженера Мотовилина, — со скорбным вздохом ответил юрист, — Красноармеец Куприн его ударил. Я при инциденте не присутствовал, свидетелей не опрашивал, так что, увы, подтвердить или опровергнуть слова товарища инженера второго ранга не могу.
— Ударил? — Черный строго посмотрел на Ваню. — Подобное недопустимо.
Мотовилин воспрял прямо на глазах и злорадно зыркнул на Варвару Сергеевну.
— Взять… — сухо приказал майор Науменко и Селиверстову, а потом обратился к инженеру. — Мы проведем дознание, товарищ военный инженер второго ранга и примем соответствующие выводы.
— Не сомневаюсь, товарищ майор госбезопасности! — гордо отчеканил Мотовилин.
Ваню вздернули на ноги и вывели из землянки.
— Ну ты и даешь, Шустрый… — восхищенно хмыкнул лейтенант, придерживая Ваню за локоть.
— Артист! — хохотнул старшина. — Это же надо, спиздить броневик у германцев, а потом набить рожу начальнику химзащиты дивизии. Как есть, Артист. Может сменим погоняло ему?
Ваня подумал, а не послать ли ему еще и этих деятелей, но потом отказался от затеи.
Не умолкавшая последние дни сплошная орудийная канонада, разделилась на несколько очагов, где-то неподалеку шел стрелковый бой.
Командный пункт бригады был весь изрыт воронками и уже мало напоминал собой, собственно, командный пункт. Да и самого личного состава, практически не было видно.
Правда Ваня мельком заметил, что возле входа в одну из землянок стоят несколько автоматчиков и предположил, что там внутри находится командный состав.
Но его повели гораздо дальше, за пределы расположения и привели к полинявшей санитарной палатке.
— Ванечка!!! — навстречу бросилась военфельдшер Курицына, но смутилась при виде ухмыляющихся лейтенанта со старшиной и застыла, не добежав пары метров.
— Ладно, Шустрый, — Селиверстов перехватил ножом веревки на запястьях Ивана. — Чуть позже еще увидимся.
— Не переживай хлопчик, вещички твои мы уже прихватили, — шепнул Науменко и подтолкнул Ваню к Маше. — Забирайте своего зазнобу, товарищ военфельдшер.
Старшина с лейтенантом потопали назад, а Ваня так и остался стоять, растерянно таращась на Курицыну.
Из палатки выскочили остальные подопечные медики, взял Ваню под белы руки и потащили внутрь.
Поднялся жуткая суета, женщины смеялись и причитали одновременно, впрочем, не забывая раздевать Ивана.
Ваня вообще перестал что-либо понимать и отдался на волю божью.
Шум мгновенно стих, когда в палатку вошла Варвара Сергеевна. Военврач вошла и без церемоний принялась осматривать Ивана, словно сцены с трибуналом не было вовсе.
— Скула — оставляем как есть… — деловито командовала она, — плечо — воспаление, снимаем швы — чистим, ставим дренаж, заново накладываем, спина… спина — сильный ушиб, кровоизлияние, скорее всего, рикошет — вещмешок смягчил. Ребра… дышите Куприн, глубже… скорее, надломы, без рентгена точней не определишь. Курицына — давящую повязку…
Ваня за последнее время так устал, что ему хотелось всего три вещи — чтобы от него отстали врачихи, потом поесть и заснуть.
Первое желание исполнилось примерно через полчаса — медики передали его обратно в руки старшины и лейтенанта.
Второе чуть позже — в блиндаже, куда его отвели, Науменко сунул ему котелок, наполовину заполненный кашкой-размазней из нескольких видов круп, обильно сдобренной тушенкой.
— Ешь хлопче, ешь… — старшина сел напротив на перевернутое ведро. — Силы тебе еще понадобятся.
Ваня молча протянул ему котелок.
Науменко мотнул головой и грубо буркнул:
— Ешь, сказал. Оружье твое — вона, на лавке. Остальное — тоже. Револьверт — я зарядил, еще десяток патронов к нему в сидор закинул. Провиант что там был — успели слямзить. Я подкинул немного консервов, пакет соли и галет. Но это все — больше провианта нет. Вообще — нет. Ни у кого нет. А патронов у тебя и так хватает.
Ваня опустил ложку и тихо спросил:
— А где Симон и Ботаник?
У старшины дернулась скула.
— Симон сейчас с Алексеичем, скоро придут, а Ботаник… нету больше Ботаника… Когда отходили, попали под минометный обстрел. Миху, помнишь пограничника, здорового пулеметчика? Он остался прикрывать, что с ним не знаю, может выйдет, парень фартовый, а Сеня с нами…
Ваня не нашелся что сказать. Он уже видел все ужасы войны и даже немного притерпелся к ним, но терять близких, а парней с спецгруппы он считал своими близкими, оказалось очень больно и страшно.
Иван помолчал и начал рассказывать:
— Когда выводил медиков, ко мне прибился санинструктор, ну тот, которому я по морде дал в санбате. Считал его конченной гнидой… — Иван вкратце рассказал, как Салманов подорвал себя и гитлеровцев. — Вот так… а я же не дал ему гранату, но он все равно смог…
— Н-да… — крякнул старшина. — Жизнь такая штука, хлопчик. Знавал я одного, золотой парень, последнее отдаст. Поговоришь с ним, душой отходишь. Умел человеков к себе расположить. Так он сам сдался немчуре и вывел на группу. Сам сдался, понимаешь? Едва ушли тогда. Ладно, я понимаю, если бы обида на власть была, так нет, родом из голытьбы последней, советская власть его человеком сделала. Люди мерзкие, скользкие и очень сложные создания. Понять их трудно, а порой невозможно. Даже гнида может оказаться больше человеком, чем самый распрекрасный душа-парень.
— А ты, Михалыч? — Иван отставил котелок.
— А что я, хлопчик? — Науменко вздернул бровь.
— Ты почему не сдаешься?
— Вот это ты спросил… — старшина хмыкнул. — Тебе часом еще раз по кумполу не зарядили? Но ладно, скажу честно. Я своего никогда и никому не отдам. А вот это все мое… — он широко раскрыл руки. — Деревца, водичка, земелька, воздух. Все это мои предки своей кровушкой проливали. Буду грызть вору глотку, сдохну сам, но не отдам. И без разницы, какая сейчас власть. Понял, дурашка?
— Понял, — пристыженно буркнул Ваня.
— Это твое, — старшина показал на снаряжение, сложенное грудой на лавке. — Обмундирование не новое, но чистое, бельишко с портянками тоже сменишь. Маскхалата — увы, нового нет, так что перебьешься. Сапоги тоже. Вымоешься — переоденешься. Все это, так сказать, за прежние заслуги. Увидимся мы с тобой еще или нет — не знаю, слишком сильно ты налажал. А сейчас я пойду, а ты останься — пиздюлей будешь получать. Оно без свидетелей приятственней.
