всего-то наблюдать за их детьми. И лишь только увидев одного из них, я по-настоящему поняла, что объединило всех этих совершенно несовместимых с первого взгляда ангелов и людей.
Игор оказался невозможно, невообразимо, сказочно замечательным. Да-да, я знаю, младенцы в его возрасте — в то время ему было около года — всегда замечательные. В них нет уже бессмысленности новорожденных, но еще есть открытость и непосредственность. В них уже есть сознательная ответная реакция, но еще нет осознанной потребности приспосабливаться к окружающему миру. Но этого ребенка не просто хотелось назвать ангелочком — он им, собственно говоря, был.
Когда у меня схлынуло первое восхищение его симпатичным личиком, я стала приглядываться к нему поближе. Кстати, он почти сразу же, без малейшего смущения и боязни попросился ко мне на руки — с виду в полной уверенности, что его желание будет понято и удовлетворено. Оказавшись у меня на коленях, он принялся оживленно разглядывать меня, издавать возбужденные звуки, то и дело дотрагиваясь до моего лица ручками и водя глазами между ним и лицами Таньи и Марины. Спустя некоторое время он, впрочем, успокоился и сосредоточенно нахмурился, смешно подергивая бровями и носом.
Причину такого необычного поведения я узнала чуть позже — эти фантастические дети уже умели чувствовать ангелов, и я, оказавшаяся в их женском окружении таковой первой, явилась для Игора полным откровением. Они уже даже умели беседовать — молча, по-своему, на мысленном уровне, пристально глядя друг на друга. О чем я тоже узнала только потом. Тогда же, впервые за все мое посмертное существование, меня затопило чувство жгучей зависти.
Не стану говорить, что вопрос о совместных с Франсуа детях никогда не приходил мне в голову. Но долго он там никогда не задерживался — слишком много было в нем неясности, слишком многое было против. Положение полукровок даже на земле никогда нельзя было назвать завидным, у нас тоже к таким случаям относились настороженно-неодобрительно, и мне совершенно не хотелось расшатывать прочность нашей с Франсуа жизни.
Кроме того, какое будущее могло их ждать? Я знала, что у нас их изучают, но где гарантия, что они когда-либо будут признаны в нашем сообществе? Если же такового все же не произойдет, какова степень вероятности, что они не зависнут — в самом прямом смысле слова — между небом и землей, превзойдя людей и не найдя поэтому себе места среди них? Я не считала себя вправе осознанно подвергать такой судьбе ни одно живое существо.
Не говоря уже о том, что я прекрасно отдавала себе отчет в том, что воспитание ребенка требует огромного количества времени и сил, и отрывать их от доверенного мне дела — хранения Франсуа — казалось мне пренебрежением своими прямыми обязанностями, если не преступной халатностью. Человеческие дети у Франсуа были и вполне удовлетворяли его потребность в проявлении отцовских чувств — моя же функция в его жизни состояла в том, чтобы без сбоев и отклонений довести его по ней до самого конца, после чего нас ожидала светлая, лучезарная вечность.
В отношении ее никаких особых планов мы с Франсуа никогда не строили, и в этом лежала еще одна причина моего нежелания производить на свет потомство, которое, скорее всего, окажется намертво привязанным к земле. Я надеялась, что после смерти Франсуа станет моим коллегой, но не хотела чрезмерно поддерживать его в этой мысли, чтобы избежать впоследствии ненужных разочарований. Окажись такое невозможным, я не исключала для себя возможности переквалификации, чтобы и в дальнейшем не расставаться с ним.
И в случае, если бы мы прочно осели у нас наверху, я бы без колебаний передала судьбу наших детей в их собственные руки — в конце концов, взрослые дети обязаны заботиться о себе сами. Но если бы нам пришлось время от времени посещать землю — в какой бы то ни было функции — я была почти уверена, что Франсуа не удержится, чтобы не поинтересоваться их дальнейшей судьбой, и сложись она недостойным образом, он переживал бы это крайне тяжело. Допустить хотя бы малейшую возможность чего у меня не было ни малейшего намерения.
Но в тот день, когда я впервые встретилась с Игорем, все эти твердые, глубоко выверенные соображения почему-то перестали казаться мне абсолютно и безусловно убедительными. С трудом оторвав глаза от этого чуда природы, я обвела ими лица тех, кого он не просто собрал вокруг себя, но и превратил в некое единое целое. И тогда я впервые нашла название тому выражению, которое отражалось, словно в зеркале, на всех них — безрассудная, отчаянная безоглядность.
В Анатолии она проявилась уже тогда, когда он в самом прямом смысле слова свалился Танье на голову — без малейшего учета того, как это может сказаться на ее состоянии, и без каких бы то ни было попыток подготовить ее к столь судьбоносной перемене в жизни. Впрочем, не стоит забывать, что перед этим он провел рядом с ней — я имею в виду, все в той же не поддающейся анализу части земли — не один год. Но если бы речь шла только о нем, я могла бы еще предположить, что он просто выбрал объект хранения и его местоположение, исходя из особенностей своего темперамента.
Но Тоша никогда не казался мне импульсивным. Наоборот, с первой же встречи он произвел на меня впечатление сдержанного, осмотрительного сотрудника, всецело преданного своему делу и всегда ставящего его во главу угла. Не стоит, правда, забывать, что лишь выйдя из невидимости и пожив жизнью этой непредсказуемой нации каких-то несколько месяцев, он позволил себе опуститься до безобразного выяснения отношений со своей подопечной. Но мне казалось, что затем он извлек требуемый урок из последствий пусть даже случайного нарушения профессиональной этики.
Говорить же об импульсивности главы отдела карателей было бы и вовсе смехотворно. Я слабо была знакома с глубинными аспектами его работы… и, по правде говоря, до сих пор не имею желания в них заглядывать. Но даже у меня не вызывало сомнений то, что успех любой их операции на земле определяется ее молниеносностью — а значит, трезвым, холодным расчетом, хронометрической слаженностью действий и беспрекословным исполнением приказов. Хотя не стоит забывать, конечно, что, вступив в сотрудничество с Мариной, он действительно зачастил на землю, оказавшись не только среди людей, которых даже соотечественники во все времена называли неудержимыми и бесшабашными, но и рядом с наиболее яркой их представительницей.
С равной уверенностью то же самое можно было сказать и о сторонниках
