глотка стали ярче, а взгляд — острее, словно спиртное подпитывало ее огонь, а не гасило его.
— Скит, — произнесла она, отставляя флягу, — а что случилось с той экспедицией, двадцать лет назад? Ты сказал, что из пятерых выжил только ты. Как?
Старик долго молчал, глядя в огонь, и его лицо в зеленоватом свете казалось лицом покойника, такое же осунувшееся, изборожденное тенями, лишенное красок. Когда он заговорил, его голос звучал иначе — без обычной издевки, глухо и серьезно, словно он вслушивался в собственные слова и не до конца верил им.
— Певец, — ответил он наконец. — Мы были в двух шагах от города, когда он появился. Я не знаю, был ли он человеком когда-то. Думаю, да — один из Архитекторов, которые не захотели умирать и превратили себя в стража Сердца. Он поет, и от его песни сворачивается кровь. Частота, которую не слышишь ушами, но чувствуешь всем телом, — та самая, семьдесят два герца, только медленнее, тягучее, как похоронный марш. Мы не были готовы. Наш Искаженный попытался глушить его, но не хватило сил. Его разорвало изнутри, я видел это собственными глазами. Техник-Маги погибли через минуту. Проводник побежал — и пропал в туннелях. Я выжил, потому что успел нырнуть в расщелину и завалить вход. Просидел там двое суток, пока Певец не ушел. И еще неделю выбирался обратно.
Он снова отхлебнул из фляги и продолжил, глядя куда-то в темноту за пределами костра:
— Я не трус, парень. За свою жизнь я делал вещи, за которые Архитекторы сожгли бы меня заживо, а потом еще раз — для верности. Но Певец — это другое. Это не враг, которого можно перехитрить или переждать. Это — живая песня смерти, и я до сих пор слышу ее в кошмарах.
— Но вы все равно пошли с нами, — заметил я.
— Пошел, — согласился Скит. — Потому что двадцать лет — достаточный срок, чтобы понять, что страх не проходит. Он просто становится привычным, как старая рана. И единственный способ избавиться от него — снова встретиться с тем, что его вызвало. Я старый человек, и мне надоело бояться. Если Певец убьет меня — что ж, по крайней мере, я умру, глядя ему в лицо, а не прячась под прилавком.
Он замолчал, и тишину нарушало только потрескивание мха в костре. Серафина подбросила в огонь еще одну ветку, и пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив своды пещеры и наши лица.
— Я никогда не думала, что страх можно победить, — тихо сказала она, и я понял, что она говорит не столько Скиту, сколько себе самой. — Я всегда считала, что страх — это слабость, которую нужно прятать. Но ты прав, он просто становится привычным.
— Это не слабость, девочка, — ответил Скит. — Это инстинкт. Бояться нормально. Ненормально — давать страху решать за тебя. Твой парень, — он кивнул в мою сторону, — похоже, давно это понял. Я таких сразу вижу. Вы оба ходячие сгустки ужаса, которые научились танцевать со своим страхом, а не убегать от него.
Я хотел ответить, но не успел. В тот же миг поющий мох на стенах пещеры начал менять цвет, резко, без перехода, с ровного синего на тревожный оранжевый. Скит мгновенно вскочил, выхватывая из-за пояса эхо-глушитель, и я отметил, что старик двигается быстрее, чем можно ожидать от человека его возраста.
— Тихо, — прошептал он одними губами. — Не двигайтесь. Не дышите.
Я замер, разворачивая Сферу Тишины вокруг нашей троицы. Обычно моя сфера была невидима, но здесь, в насыщенном эфиром воздухе, она проявилась как легкое мерцание, едва заметное глазу, — тонкая пленка, отделяющая нас от остального мира. Серафина тоже замерла, но я видел, что ее пальцы уже сжимают метательный диск, готовые метнуть его в любой момент.
Искажение, которое Скит назвал «тихим», отличалось от «шептуна», встреченного нами ранее. Оно было почти невидимым — только по легкому искажению воздуха, как над раскаленной мостовой в летний полдень, можно было догадаться о его присутствии. Оно не издавало звуков, не светилось, не реагировало на мох. Оно просто двигалось — медленно, неотвратимо, как подводное течение, и там, где оно проходило, температура падала настолько резко, что из наших ртов вырывались облачка пара. Я почувствовал, как холод пробирается сквозь Сферу Тишины — не физический холод, а эфирный, высасывающий энергию из всего живого. Моя Сфера, ослабленная недавним ранением и общей усталостью, начала истончаться, и я понял, что долго не продержусь.
И в этот момент Серафина сделала то, чего я не ожидал. Она не стала ждать, пока «тихое» приблизится, не стала полагаться на мою защиту. Она щелкнула пальцами — и вокруг нее вспыхнул свет. Не ослепительная боевая вспышка, которую она использовала против Чистильщиков, а нечто иное: множество крошечных, дрожащих огоньков, похожих на светлячков, разлетевшихся во все стороны. Они заполнили пещеру, озарили каждый угол, каждую трещину, — и в этом свете я увидел «тихое» во всей его жуткой красе.
Это был не сгусток тумана. Это было существо, состоящее из переплетенных нитей — тонких, полупрозрачных, напоминающих то ли щупальца, то ли корни, то ли оборванные струны какого-то чудовищного музыкального инструмента. Оно занимало почти всю пещеру, раскинувшись от пола до свода, и сердцевина его пульсировала в центре — плотное ядро, которое, видимо, и было уязвимой точкой. Свет Серафины облепил его, заставил светиться изнутри, и «тихое» замерло, дезориентированное, растерянное, лишенное своей главной защиты — невидимости.
— Бей в ядро! — крикнула Серафина, и в ее голосе звенел азарт, смешанный с болью от напряжения. Я видел, как по ее рукам пробегают разряды, обжигая кожу, как искры вылетают из волос и гаснут в холодном воздухе пещеры.
Я не стал тратить время на раздумья. Клинки воли — те самые, которые я впервые применил против Валена, — сорвались с моих пальцев и устремились к ядру. Два полупрозрачных лезвия, поющие на частоте, способной резать материю, вонзились в центр существа и разорвали его с оглушительным, но беззвучным хлопком — как если бы лопнула струна колоссальных размеров, только звук этот слышали не уши, а все тело разом. «Тихое» дернулось, замерло, а потом начало рассыпаться — медленно, как здание под действием времени, ускоренного в сотни раз. Его нити истончались, рвались, обращались в пыль и оседали на пол серым, невесомым пеплом, который при первом же дуновении ветра поднялся
