в воздух и исчез.
Через минуту в пещере не осталось ничего, кроме нас троих и остывающего пепла, кружащегося в воздухе, словно грязный снег. Серафина тяжело дышала, опустившись на одно колено и прижимая руки к груди. Ее лицо было бледным, а вокруг глаз залегли тени, которых не было минуту назад. Но она улыбалась — слабо, устало, но гордо.
— Я видела его, — прошептала она. — Я видела его целиком. Мои искры отражаются от эфирных тел, я этого раньше не знала, думала, что они просто светятся, но они отражаются, и я видела каждую нить, каждое щупальце, каждое ответвление, словно подсветила чертеж.
— Акустическая томография, — сказал я, помогая ей подняться. — Ты заставила его тело резонировать на частоте света. Это новый уровень твоих способностей.
— Я просто хотела его увидеть, — она усмехнулась бледными губами, и ее дыхание все еще было неровным. — Остальное — импровизация.
— Браво, девочка, — Скит убрал эхо-глушитель и отвесил поклон, картинный и неуклюжий одновременно. — За тридцать лет я не видел никого, кто мог бы заставить «тихого» показать себя. Они — бич Глубинного Разлома, потому что их нельзя заметить, пока они не начинают жрать. А ты его засветила, как фонарь. С таким талантом тебе надо вести экспедиции.
— Спасибо за предложение, но я предпочитаю компанию этого зануды, — она кивнула в мою сторону и, опершись на мою руку, выпрямилась.
Я ничего не сказал, но про себя отметил, что Серафина только что перешла на новый уровень контроля над своим диссонансом. И это, учитывая близость Эфир-Града, могло оказаться решающим фактором в грядущей встрече с Певцом.
Расположившись на ночлег, я рассматривал пещеру и случайно мой взгляд упал на кучу пыли у дальней стены и нечто, выделявшееся на фоне обычного каменного мусора. Я поднялся и пошел проверять. Это был кожаный переплет, полуистлевший, но сохранивший форму книги. Я поднял находку, стряхнул с нее пыль и раскрыл. Похоже на дневник. Почерк был неровным, торопливым, строчки прыгали, а местами чернила расплывались — то ли от сырости, то ли от слез, то ли от того и другого сразу. На первой странице значилось: «Экспедиция Фердинанда Ройса, 47-й год от Великого Диссонанса», что по нашему летоисчислению соответствовало примерно середине прошлого века.
Я пролистнул несколько страниц. Записи становились все более отрывистыми и тревожными, а ближе к концу превратились в едва читаемые каракули, нацарапанные явно второпях:
«Мы нашли его. Город цел. Он поет. Мы слышим песню, и она прекрасна, но проводник говорит, что это ловушка. Архитекторы не погибли — они здесь, в городе, и они ждут. Певец охраняет вход. Мы попытаемся пройти. Если вы читаете это — молитесь за нас. Оно поет, и я не могу заткнуть уши...»
Последняя фраза обрывалась кляксой, которая растеклась на полстраницы, и дальше шли пустые листы — пожелтевшие, покоробленные, но так и не заполненные. Я закрыл дневник и убрал его в заплечный мешок. Серафина вопросительно посмотрела на меня, но я покачал головой. Позже.
Ночь прошла спокойно — насколько вообще может быть спокойной ночь в Разломе, где тишина обманчива, а темнота живая. Мы по очереди дежурили у костра, и моя смена выпала на середину ночи, когда мох на сводах светился глубоким фиолетовым, почти черным. Я сидел, глядя в огонь и прокручивая в голове дневник Фердинанда Ройса. Пятьдесят лет назад экспедиция дошла до Эфир-Града и была уничтожена. Двадцать лет назад Скит потерял всю группу. Теперь идем мы, вооруженные знаниями, способностями и тем, что Скит назвал «танцем со страхом». У нас больше шансов, чем у предыдущих — или по крайней мере так казалось.
Серафина спала рядом, завернувшись в плащ, и ее лицо во сне было удивительно спокойным — без обычных резких складок у рта и напряженных скул. Скит храпел в своем углу, и его храп был единственным звуком, который не заставлял меня настораживаться. Я пошевелил угли в костре и невольно вспомнил другую ночь — много лет назад, когда Джиан Вэй сидел у такого же костра где-то в горах за городом и рассказывал мне о сути Искаженных.
«Мы — не ошибка природы, Калеб, — говорил он, и его голос звучал как далекий колокол. — Мы — естественная реакция эфира на человеческую глупость. Когда Архитекторы создали резонаторы и начали высасывать эфир, мир ответил. Мы — голос мира, который отказывается молчать. Нас пытаются уничтожить, потому что мы напоминаем системе о ее первородном грехе. Но нас становится больше, и однажды голос станет достаточно громким».
Тогда я не понял его слов. Теперь, сидя в пещере на Тропе Костей, я начинал понимать. Я думал о тех, кто шел до нас и остался лежать у дороги — их кости были немым укором системе, которая предпочла забыть о Тартаре и о том, что случилось с его жителями. Я думал о тех, кто еще живет на поверхности и понятия не имеет, что их энергия, их молитвы, их песни питают тех, кто однажды уже уничтожил целую цивилизацию.
Завтра мы двинемся дальше. До Эфир-Града оставалось, по подсчетам Скита, около недели пути — если не случится ничего непредвиденного. Но в Разломе непредвиденное случалось с регулярностью, какой позавидовали бы часы на башне Гильдии. И поэтому я не строил планов дальше следующего утра.
Глава 11
Тартарианское убежище, которое Скит выбрал для третьей ночевки, разительно отличалось от всего, что мы видели в Разломе прежде. Это была не природная пещера, не грубо вырубленный в скале отнорок и не ржавый остов какого-нибудь промышленного контейнера, приспособленного под жилье местными обитателями. Это было полноценное подземное здание, построенное с тем же вниманием к деталям и с той же одержимостью акустической гармонией, которая отличала всю тартарианскую архитектуру. Стены здесь были облицованы уже знакомыми шестиугольными плитами из «поющего металла», но в отличие от дорожного покрытия, истертого веками, эти плиты сохранили первоначальный блеск — тусклый, приглушенный, но все еще различимый. На них угадывался сложный узор из рун, который при моем приближении начинал слабо светиться, реагируя на диссонансное поле. Потолок убежища был сводчатым, с идеально рассчитанной акустической геометрией: звук здесь не отражался хаотично, а мягко рассеивался, словно помещение было спроектировано для того, чтобы в нем можно было говорить шепотом, не опасаясь быть подслушанным.
Посередине зала располагалось углубление, явно предназначавшееся для костра — древние строители продумали даже систему вентиляции, и тонкие каналы в
