И потому мужчины держат покорных женщин дома, заставляя прислуживать и бесконечно рожать детей, а непокорных сжигают на кострах. Наверное, этот буракади и ее охотно сожжет, когда разрешат, – вон как трясется!
Сладкий И много чего рассказывал. Чаще всего правды в этих рассказах было не больше, чем золотых монет в рукаве у эта. Но Игураси слушала. При мысли о Сладком И она ощутила, как кольнуло в груди, подпрыгнула и вцепилась зубами в руку, которая Сладкого И убила. Игураси сжимала челюсти все сильнее, пока визжащий верзила пытался стряхнуть ее с себя. Он не решался ударить, хотя одного взмаха его лапищи хватило бы, чтобы отправить Игураси за новым воплощением. Хицу обхватил ее сзади, сжал изо всех сил, и ей пришлось выпустить руку буракади.
– Тебе нравится быть связанной? – усмехнулся Хицу. – Хочешь по-плохому?
– А с вами можно как-то иначе? – огрызнулась Игураси.
– Можно. Я собирался поговорить по-человечески. Зачем было кусать Биру? Что он тебе сделал?
– Что он мне сделал?!
Игураси рассмеялась по-обезьяньи: смех, который был так резок и противен, что распугал бы и ёкаев, она считала своим оружием. Шогу прикрыли уши, но не стали ее затыкать. Они терпеливо дождались, пока Игураси охрипнет.
– Возвращайся в лагерь, Биру, – сказал Хицу. – Я поговорю с ней сам.
– Но что, если она…
– Ты уже ослушался сегодня. Иди.
Буракади со вздохом подчинился. Был ли на поляне кто-то еще? Игураси боялась отвести взгляд от Хицу – мало ли что выкинет этот сумасшедший? – и осмотреться не могла. Хицу сидел перед ней как ни в чем не бывало, словно его позвали послушать увлекательную историю. Оружия при нем не было: он даже не допускал мысли, что Игураси может сбежать, как один раз уже сделала!
Но он был прав. В его руках был Аяшике, который и будет отвечать за ее своеволие. А если убежать… то что делать дальше?
Под взглядом янтарных глаз было неуютно. Игураси уже не раз изучали так, раздевая глазами. Но взгляд Хицу снимал с нее не только одежду: казалось, он, подобно острейшему ножу, срезает кожу, потрошит, как рыбу, и вот-вот доберется до сердца.
– Вы убьете меня? – спросила Игураси. Любое дитя неразумное знает: тот, кто начинает сражение, первым же и отправляется за новым воплощением.
– Аяшике задавал тот же вопрос, и он до сих пор жив. Кто ты такая?
– Слуга Сутэ но Аяшике, Оцу но Игураси.
– Почему ты не бросила его? Зачем наняла Гадюк и почему даже сейчас думаешь, как его спасти?
– Как странно, Хицу-сан! Разве слуга самурая не должен отдать за господина жизнь? Разве ваши люди не сделали бы то же самое ради вас?
– Мы не самураи. А они не мои люди. Они друзья и помощники. Нас объединяет одна мечта…
Аяшике, кстати, тоже идет за этой мечтой. Я предложил ему выбор: остаться ни с чем или отправиться со мной и найти сокровище, какое ему не даст ни один даймё. И он согласился.
– Висеть на дереве он тоже согласился? Может, сам попросился? Решил разогнать ки?
Любой другой на его месте уже давно влепил бы ей затрещину – в лучшем случае. Игураси этого и добивалась. К затрещинам ей не привыкать, а разозленный человек легко вывалит то, что у него на душе, – так учил Аяшике. Но Хицу лишь усмехнулся.
– Расскажи, кем приходишься Аяшике, а я расскажу тебе, кто такой я и почему Аяшике присоединился ко мне.
– Зачем вам знать, кто я такой… такая?
– Потому что ты важна Аяшике. Потому что ты руками наемников убила моего друга. Потому что мне любопытно.
– И потому что вы убьете меня, если я не расскажу?
Хицу не ответил, но его улыбка стала шире. Он не врал. Ему и правда было любопытно, этому юному предводителю банды, прославившейся своей жестокостью. Человеку, в чьих руках была сейчас жизнь Аяшике, что бы он там ни пел о выборе.
У самой Игураси тоже никакого выбора не было. Отчего-то она знала, что провести Хицу, рассказывая чушь, которую ему пытался скормить Аяшике, у нее не выйдет. Наконец она решилась поведать историю, которую обещала унести с собой в посмертие.
Родители Шируку разводили червей-шелкопрядов. Отцовское жалованье, материнская бережливость и мудрость деда обеспечивали пятерым детям безбедную и беззаботную жизнь. Соседи толковали, что сам Дзидзо – бог детей и удачи – покровительствует этой семье. Из остатков шелка мать шила шапочки, которыми украшала статуи доброго бога, а тот продолжал гнать от дома беды и порчи, наведенные злыми языками. За первые пять лет жизни Шируку не довелось испытать ни боли, ни печали.
«Бабочка летит за цветами, не заботясь, что вор их уносит», – говаривал дед, глядя на беззаботное дитя. Годы спустя девочка, которую когда-то звали Шируку, носила эти слова в сердце, как охранную мантру.
Но милость богов оказалась не наградой, а долгом. Память стерла многое, но не тот день, когда Шируку и дед, вернувшись из храма Дзидзо, нашли вместо родной деревни развалины. На несколько дней они оба лишились дара речи. Оправившись, дед рассказал, что землетрясения происходят тогда, когда боги устраивают поединок и под их ногами разверзается земля. Шируку тогда решила, что никакой бог никогда не получит от нее ни дара, ни молитвы.
– Моя мать всю жизнь провела, молясь за нас, но боги плевать хотели на ее просьбы. Говорят, если близкие люди погибают одновременно, то в следующей жизни воплощаются вместе. А боги не просто смахнули мою семью, как смахивают пыль тряпкой, но разделили нас навсегда! Разве это справедливо?
– Я понимаю тебя, – сказал Хицу. – Со мной и моими близкими боги обошлись так же.
Игураси запнулась. Даже Аяшике она рассказывала историю отрывками, в течение пяти лет. Хицу, такой же враг, как то землетрясение, слушал с куда большим вниманием и… сочувствием? Игураси собралась и продолжила рассказ.
Дед и внучка отправились вглубь Укири. Тогда, двенадцать лет назад, Бойня Сестер еще бушевала, даймё Райко откусывал от Укири кусок за куском. Казалось, даже разгневанные боги не сравнятся в жестокости с гирадийскими воинами, восставшими укирийцами и разбойниками. Все они боролись друг с другом, но в сути своей были одинаковы и охотнее всего истязали крестьян. Унижение оттого, что он вынужден просить милостыню, подкосило старика. Свои последние силы он бросил на то, чтобы привести Шируку в храм в восточной Укири.
– Как глупо! Я не хотел, – скривилась Игураси. Она с остервенением растирала щеки, чтобы Хицу не видел набежавших слез. – Тот храм был битком набит детьми, которых родители пытались
