с лавки, подошёл к бочке и протянул руку, коснувшись пальцами белёсой коры. Постоял так секунд двадцать, а потом спросил:
— И кто ж так говорит то?
Вот старый чёрт. Решил поймать меня на вранье. Ну да, никто так не говорит кроме системы, но про неё я пожалуй умолчу.
— Люди говорят. А если конкретнее, то Пелагея.
Если честно, обожаю ведьму. Она неразговорчива и нелюдима. На неё можно все мистические шишки валить и это будет считаться достаточным объяснением.
— Люди, — прошептал мастер, убирая руку. — Ишь ты…
Он отвернулся от саженца, прошёл через кухню к печке и облокотился на неё, уставившись в пустоту.
— Ты Ярый, такой же, как твоя мать, — Древомир говорил негромко, и голос его звучал с непривычной мягкостью. — Не в смысле дурак, а в том смысле что она тоже любила отчебучить что-нибудь, в хорошем смысле. Притащит в дом невесть что, натворит дел, все вокруг за голову хватаются, а потом оказывается, что из её выходки вышло что-то хорошее.
Он замолчал и продолжал смотреть в пустоту, а по его губам скользнула мимолётная тёплая улыбка, совершенно несвойственная старому ворчуну. Я слушал и чувствовал, как внутри нарастает ощущение, которое не давало мне покоя с первых дней в этом мире.
Каждый раз, когда Древомир вспоминал мать Ярика, голос его менялся. Исчезала грубость, исчезало ворчание, исчезал тот панцирь из колючек и ежедневных оскорблений, за которым старик прятался. И оставался человек, говоривший о женщине с теплотой, какой между чужими людьми попросту не бывает.
За обе свои жизни, за шестьдесят восемь лет в прежнем мире и месяц в этом, я видел достаточно людей, чтобы отличить вежливое уважение от чего-то большего. Мастер вспоминает мать Ярика не как бывшую знакомую, не как соседку и не как дочь приятеля. Он вспоминает её, как вспоминают кого-то по-настоящему близкого, кого-то, чья потеря оставила незаживающую рану.
— Мастер, а вы случайно не мой кровный родственник? — Спросил я напрямик.
Тишина, повисшая после моих слов, была настолько густой, что я услышал, как в печке щёлкнул остывающий уголёк. Древомир дёрнулся так, будто ему всадили шило в мягкое место. Выпрямился, развернулся ко мне и побагровел с такой скоростью, что лицо его за пару секунд приобрело цвет свежеобожжённого кирпича.
— Чего⁈ — рявкнул он, и палка в его руке взлетела вверх, указывая на меня, как обвинительный перст прокурора. — Какой ещё родственник⁈ Ты белены объелся⁈ Совсем мозги пропил, юродивый! Несёшь чушь несусветную с утра пораньше!
— Мастер, ну я же не слепой, — спокойно возразил я, не отступая ни на шаг, хотя трость подрагивала в паре сантиметров от моего носа. — Как бы вы ни отрицали, но я же вижу что моя мать вам вовсе не чужая, как и я. Иначе зачем бы вы стали со мной возиться? Любой другой мастер давно вышвырнул бы алкоголика-подмастерья на улицу и нашёл бы работника получше. А вы терпели меня годами, кормили, учили, подзатыльниками воспитывали. Это не поведение работодателя, это поведение…
— Захлопнись! Идиот! — перебил Древомир, и голос его сорвался на хрип. — Ничего подобного! Я тебя держал, потому что только алкаш станет за гроши работать! А она… Она просто была хорошим человеком и попросила меня за тобой присмотреть перед тем, как…
Он осёкся и отвернулся к окну, стиснув трость так, что побелели костяшки пальцев. Древомир молчал, буравя взглядом мутное стекло, и плечи его поднялись, как поднимаются плечи у человека, изо всех сил удерживающего тяжесть, которая рано или поздно его раздавит.
Я не стал дожимать. На стройке я научился чувствовать момент, когда нужно остановиться, чтобы окончательно не испортить отношения. Мастер и так сказал больше, чем собирался, и каждое лишнее слово с моей стороны только загонит его обратно в панцирь, из которого он на мгновение высунулся.
Древомир постоял у окна ещё с полминуты, потом шумно выдохнул, расправил плечи и повернулся ко мне с обычным сварливым выражением лица:
— Всё, хватит языком молоть! — рыкнул он, и палка снова взмыла в воздух. — Каждый божий день жалею, что приходится возиться с тобой! Одни сплошные убытки от тебя и нервотрёпка! Лучше бы я козу Тимохину оставил, от неё и то больше проку! Иди лучше делом займись. Слизней у нас нет, столы заливать нечем. А кто их будет ловить? Я что ли?
— Да, да. Если проблема есть, Ярый её исправит. — Вздохнул я спрыгивая с печи.
— Исправляльщик хрено. Да ты сам ходячая проблема. — Буркнул Древомир и ушел в свою спальню.
Я же остался стоять посреди кухни. Потянувшись я посмотрел на дубок в кадушке. Два десятка листьев покачивались от сквозняка, и на кончиках их мерцал едва заметный молочный отблеск, настолько тусклый, что при дневном свете его можно было принять за обычный блик.
Малый узел рощи за одну ночь починил Древомиру спину и суставы, которые Савелий лечил месяцами без всякого результата. Если это деревце способно на такое за ночь, то что оно сделает со стариком за неделю непрерывной работы? А за год?
Впрочем, восторгаться подарками лешего некогда. Слизней у нас нет, столы делать не из чего, а заказ Кирьяна горит синим пламенем. Нужно искать выход из сложившейся ситуации и действовать.
Я накинул Древомировский тулуп на плечи, натянул сапоги и вышел вслед в морозное утро. Снег срывался с неба, а я зашагал в сторону священной рощи. Если где Лешего и искать, то точно там.
Топорик я оставил дома, памятуя совет Тараса о том, что лесной хозяин не терпит в своих владениях людей с инструментом для рубки деревьев. За поясом болтался только нож. Да и тот я скорее взял по привычке, а не из необходимости. Нож от медведя или волков не спасёт, от Лешего и подавно.
Стражники на вышках проводили меня злобными взглядами. Я даже затылком почувствовал их неприязнь. После истории с Архипом местная стража ненавидела меня чуть ли не сильнее, чем самого старосту, и единственное, что удерживало их от расправы, так это нежелание ссориться с Древомиром, которого деревня по-прежнему уважала.
За частоколом ударил в лицо колючий ветер, нёсший с собой мелкую ледяную крупу, и я втянул голову в плечи, пожалев, что так и не обзавёлся собственным тулупом, ведь Древомировский мне был великоват.
Спуск с холма я преодолел без приключений, если не считать того, что дважды поскользнулся на обледеневшей траве и
