Костя так старательно вертел головой, пытаясь одновременно запомнить маршрут и изучить интерьер, что совершенно не смотрел себе под ноги и вдруг наступил на что-то мягкое и упругое. Это что-то тоже подпрыгнуло и откатилось в сторону с громким визгливым воплем: «Увай-уау-у!» Костя остановился как вкопанный: в двух шагах от него волчком вертелось по узорчатому мозаичному полу мохнатенькое хвостатенькое существо с торчащими острыми ушами и не очень-то приятной то ли мордой, то ли лицом, поросшим жесткой щетинистой шерстью.
— Смотри куда прешь! — существо выпучило на Костю круглые злые глаза и угрожающе оскалилось, одновременно пытаясь дуть на отдавленный хвост, украшенный грязной кисточкой. — Ой, хвостик мой… Козебра тебя задави!
— Из-звините, — растерянно пробормотал Костя.
«Никакое это не кино! — пронеслось у него в голове. — Это все настоящее!» Он покосился на стражника.
— Грохус, что ты тут крутишься под ногами, чтоб тебя семь стрел да к гнилому пню! — рявкнул тот.
— Я мозаику чистил! — вякнуло существо. — Я дело делаю, а он тут растопырился, то-о-опа-ет, как тролль по тротуару!
Стражник угрожающе навис над существом и разгневанно спросил:
— Да за каким же псом ты ее чистишь, когда велено было пылью посыпать, тупая твоя голова, дурные твои уши! Ты что, приказа не понял? А паутину кто будет развешивать, Ганс Христиан Андерсен?
— Так пауков Фукстон Наловить обещался! — окрысился мохнатый комок. — И не твоего ума это дело, за беспорядок у нас Шмякстон отвечает! До праздничка-то еще ого-го сколько времени! А ты ведешь себе этого недомерка, ну и веди!
Костя хотел как следует ответить на «недомерка», но стражник от души наподдал существу ногой, и оно укатилось куда-то в угол, громко вереща и всхлипывая.
— Развелось тут… — буркнул стражник, сердито оглядываясь. — Раньше, бывало, сапогом в них запустишь, и все дела, а теперь нельзя, теперь они прислуга!
— Кто это был? — уточнил Костя и вытер ноги о голубой бобрик ковра.
— Гоблин, конечно, кто ж еще так скандалить будет? — стражник удивленно поглядел из-под шлема. — Тоже мне, выдумали — гоблинов к делу приставить! Научили говорить на свою голову! — провожатый подтолкнул подопечного вперед и пошел следом, держась ровно на шаг позади.
Сквозь тяжелые шторы с трудом пробивался свет, и Костя понял, что снаружи уже смеркается. Не успел он обмозговать это странное обстоятельство, как голос стражника прогудел:
— Приказ господина министра исполнен! Он здесь! — провожатый развернулся и зашагал прочь.
Полумрак рассеялся. Костя стоял на пороге богато украшенной комнаты, выдержанной в лазоревых тонах и тесно заставленной раззолоченной мебелью пуфиками и диванчиками, столиками и прочими шкафчиками, горочками, буфетиками, на каждой полочке которых теснились безделушки. Все это пестрое попугайское великолепие ярко освещалось старательно начищенными канделябрами. Было тепло, даже душно — и неудивительно: в дальней стене полыхал внушительный камин. Навстречу Косте из обитого бархатом креслица поднялся одетый в лазоревый камзол кругленький господин с румяным открытым лицом и одарил Костю сверкающей улыбкой:
— С прибытием, мой мальчик! Наконец-то ты с нами! Как долго мы ждали тебя!
У господина был журчащий приятный голос, который хотелось слушать и слушать еще, потому что было совершенно ясно: человек с таким голосом никакой гадости тебе не скажет и тем более не сделает, а наоборот, будет говорить только важные и дельные вещи.
— Здравствуйте, — на всякий случай Костя решил быть вежливым. — Меня вообще-то Генриетта сюда вела, но она делась куда-то и не сказала ничего.
— Да! — восторженно воскликнул господин. — Генриетта с честью выполнила поставленную задачу! — и, непонятно почему, оглянулся на камин. — Давай знакомиться.
— Костя, — сказал мальчик и, помедлив, добавил: — Константин Конрад.
Господин, услышав это, заблестел глазами, разрумянился еще больше, спорхнул с возвышения, на котором располагалось креслице, и горячо пожал Косте руку, впрочем, тут же быстренько отступив, как будто чего-то опасаясь или в чем-то сомневаясь.
— Ну а меня ты можешь называть просто — Гранфаллон, — любезно прожурчал он, по птичьи склонив набок голову, украшенную завитым и напомаженным хохолком.
«Небось, думает, я поверил про киносъемки! — ехидно подумал Костя. — Сейчас я его удивлю!»
— Очень приятно, — сказал он вслух и небрежно добавил. — Между прочим, я все знаю. Это не кино!
Гранфаллон извлек из-за кружевной манжеты шелковый голубой платок и с облегчением утер пот со лба.
— Мы не обманулись в тебе! — воодушевленно сказал он и заглянул Косте в глаза. — Какой острый ум! Конечно, мой дорогой мальчик, это не кино! Все гораздо интереснее… и… как это? Круче! Все настоящее! Дворец! — он сделал широкий жест. — Камин! — он ткнул себе за спину. — Обрати внимание — саламандры! Узнаешь Генриетту?
В языках пламени вертко шныряли, сверкая чешуей, две юркие ящерки. Одна из них, вся в красных узорах, приподнялась на задние лапки, высунула длинный раздвоенный язык и уставилась на Костю.
— Генриетточка, искорка моя! — нежно сказал господин Гранфаллон, оборачиваясь к камину. — Скушай еще уголек! А с тобой, Гертруда, я и разговаривать не стану. И кормить не буду! Не будет тебе перчику! Не будет сахарку! Будешь знать, как моими перьями шляпки украшать! — Вторая саламандра, антрацитово-черная, злобно зашипела.
Гранфаллон снова повернулся к Косте и вдохновенно хлопнул в ладоши. Итак, мой мальчик…
— Извините, перебил его Костя, — а вы не могли бы называть меня как-нибудь иначе?
— Да!! — Гранфаллон подпрыгнул на месте, как упругий мячик, и стукнул кулачком по подвернувшемуся столику. — Ты прав, тысячу раз прав! К чему скрывать от тебя истину! Ведь ты принадлежишь к древнему роду, грозному роду тех, кто наводит трепет на людское племя, — Он выдержал эффектную паузу и выпалил: — Знай, ты — дракон! — И Гранфаллон умолк, ожидая, что Костя, по меньшей мере, хлопнется в обморок.
Но Костя в обморок не хлопнулся — не на того напали. У него было твердое правило: что бы ни происходило, сохранять спокойствие — ругают ли учителя, отчитывает ли мама. Правда, сейчас он ощутил, как по спине бегут мурашки, а уши начинают гореть, но не от страха или от удивления, а от восторга, который мгновенно охватил его, словно огонь — сухую солому. Он — дракон! Ура!
— Знай, ты — дракон! — как попугай, повторил Гранфаллон.
— А я знаю, — небрежно ответил Костя, изо всех сил скрывая охватившее волнение. — У меня, между прочим, и папа — дракон.
