к Колоннам Авроры.
Она кивает. Нехотя, но приходит к тому же выводу. — Как только ты её коснулся, я перестала собой управлять. Я хотела остановиться. Но был этот []голос. Грохотал у меня в голове. И я не могла его игнорировать. — В её словах при этом — лёгкая дрожь. Могу лишь представить себе этот ужас. — Я не могла.
— Я верю тебе, — заверяю я её. — Есть какие-нибудь идеи, что могло вызвать нечто подобное?
— Ни одно применение Воли, которое мне известно, — соглашается Ланистия с моей невысказанной оценкой. Она указывает на свои пустые глазницы. — Судя по тому, что ты нам рассказал, это должно быть как-то связано с этим. С тем, что произошло, когда я была в Академии.
К тому же выводу пришёл и я. Поэтому я здесь, и мы оба это понимаем.
— Я тоже кое-что вспомнила. — Она произносит это почти так, будто едва решается сама себе в это поверить. — Когда ты коснулся Колонны Авроры — прямо перед тем, как начались голоса. Только мгновение. Та комната, которую ты описал в руинах, — с телами? Кажется, я там однажды была. Я произносила фразу. Miseram pacem vel bello bene mutari.
Я смотрю на неё. — Это ветусианский. Что-то вроде… «война лучше несчастливого мира»?
В её голосе звучит надежда, странно диссонирующая с окружением. — Я не знаю, что это значит. Но это что-то. Здесь я не смогу узнать больше, но…
— Разумеется. Разумеется, я займусь этим. — Мысли стремительно несутся. — Веридиус, я уверен, по-прежнему хочет поговорить. Управление фактически запретило мне покидать Катен до Распределения, но как только оно закончится… — Мне сказали, это ради моей безопасности, пока я не занял надлежащее место в пирамиде. Как будто я беспомощен без Воли под рукой. Точная дата экзамена держится в тайне вплоть до последнего момента, но, вероятно, она ещё за несколько месяцев.
— Я не имела в виду спросить его напрямую. — В её предупреждении — ядовитая нотка, когда она говорит о человеке, которого считает виновным в гибели того, кого любила.
— Знаю. Но я могу добиться приглашения обратно в Соливагус.
Молчание, затем — Нет. — Ланистия наконец качает головой, понимая, что я предлагаю. — Нет. Даже если тебе удастся вырваться от Веридиуса, есть все шансы, что именно в этом месте я лишилась глаз. Произнесение той фразы могло вызвать это. — В её голосе — твёрдость. — Запрещаю тебе, Вис. Теперь у тебя есть доступ к Катенской Библиотеке. И в городе сотни учёных, которые будут в полном восторге от возможности говорить о Катеникусе до умопомрачения, разбирая древние ветусианские фразы. Так что только академические исследования. Обещай мне.
— Ты ведь знаешь, что находишься в тюремной камере?
Она смотрит на меня бесстрастно.
[]— Хорошо. — Я машу рукой. — Только исследования. Но я поговорю с Веридиусом.
Она хмыкает. — Тогда будь с ним осторожен. — Она знала, что это будет необходимостью. — И расскажи Ульцискору, что ты делаешь. Он, возможно, сможет помочь.
— Если мне вообще позволят с ним разговаривать после всего этого. — Мы обменивались посланиями, закодированными так, как он и Каэрор когда-то общались, поскольку и Военное ведомство, и Управление, скорее всего, читают их в пути. Первое пришло лишь пару дней спустя после Колонн Авроры. С предупреждением, что Нависалус был связан с Тертием Цизерием и что Военное ведомство, возможно, было причастно.
Но теперь даже, казалось бы, невинные сообщения могут оказаться под запретом. Сегодня утром мне пришлось тайком сбежать, чтобы сюда попасть. Этот визит невозможно скрыть, как и то, что мы с Ульцискором сотрудничали, чтобы его осуществить.
Ланистия постукивает пальцем по каменной стене. — Вы снова работаете вместе?
— Пока.
— Знаешь, он сожалел о том, что сделал. О том, что заставил тебя пройти Лабиринт. С тех пор как мы покинули Суус, он знал, что не должен был ставить тебя в такое положение.
Я усмехаюсь. — Он так сказал?
— Нет, но я его знаю.
— Даже если ты права, это не меняет того, что он это сделал.
Ланистия склоняет голову. — И я это не защищаю. Но ты должна понять: выяснить, что на самом деле случилось с Каэрором, — вот что двигало Ульцискором последние семь лет. Он потерял брата и знал, знал, что это было не самоубийство. Но его семья не хотела этого слышать, хотела просто двигаться дальше, прочь от позора. А все остальные? Они превратили его убеждённость во что-то жалкое. Они превратили её в посмешище, Вис. — Она облизывает губы. Более искренняя, чем я когда-либо её видел. — Ульцискор — хороший человек, но Катен сломал его — именно в этом смысле. Когда речь заходила о его брате, люди всегда были лишь помехами. А если у них двоих и было что-то общее, так это отношение к помехам. — Тёплая улыбка. Ностальгия в голосе. Кажется, это первый раз, когда она добровольно заговорила о Каэроре.
Я не тороплюсь с ответом. Всё это я, конечно, знал. Собрал из разговоров как с Ульцискором, так и с другими — и это не меняет злости, которую я чувствую из-за того, что он сделал.
— Это объясняет мне, почему он так поступил, — говорю я наконец. — Но не то, почему он не сделал бы этого снова.
— Потому что четыре месяца после Суус он терзался: наконец получит ли он свои ответы или ему снова придётся пережить ту же боль. Как бы ему ни хотелось видеть в тебе фигуру на доске, по-настоящему он так и не смог. Он так облегчённо вздохнул, узнав, что ты жива. Ты напоминаешь ему о Каэроре больше, чем он готов признать.
Я медленно киваю. — Он говорил мне об этом однажды. — Колеблюсь. — А я тебе напоминаю…
— Нет. Боги, нет. — Ланистия морщится, словно почувствовала что-то неприятное на вкус.
Я смеюсь. — Справедливо.
Наступает тихая пауза — облегчение от того, что мы сказали всё нужное, ощутимо, хотя мы обе понимаем: мне не стоит задерживаться. Затем Ланистия похлопывает себя по левой руке. — Болит?
— С каждым днём меньше. — Мгновение раздумываю, не ограничиться ли этим. — Хотя порой всё ещё кажется, что она там. Особенно когда просыпаюсь.
— Дай время. Станет легче.
— Спасибо. — Я говорю искренне. В этом вопросе
