Мне хотелось бы пойти вместе.
Ирмелин удивленно посмотрела на нее. Виллему не была особой любительницей церковных служб.
– Да, я собираюсь. Встретимся там?
– Хорошо, – согласилась Виллему и в дальнейшем постаралась не затрагивать больше этой темы в разговоре.
Час спустя они выехали в Элистранд. Виллему была рада тому, что сидит сзади Доминика. Благодаря этому он не смотрел на нее своим изучающим взглядом. Он как будто знал все о ней, а это сейчас ее совершенно не устраивало.
Они легко болтали о разных пустяках. Виллему старалась не держаться за него крепко. Она все время передвигала свои руки с места на место, то опираясь на седло, то на круп лошади, то цепляясь за его пальто и едва-едва обвиваясь вокруг его талии. Наконец, он не выдержал.
– Держись крепче, перестань вести себя, как нервный паук! Подумают еще, что ты боишься соблазна с моей стороны.
Щеки Виллему запылали.
– Нет, боюсь, ты подумаешь, что я трепещу от восхищения, испытывая твою близость, – резко парировала она.
Он захохотал.
– Дорогая Виллему, думаю, не обо мне ты тоскуешь!
Сказанное им, прозвучало так, будто ему было известно, о чем она думает.
«Это было бы весьма неприятно», – подумала Виллему.
Калеб радостно приветствовал Доминика и выразил сожаление, что Габриэллы нет дома.
– А Тристан? – спросил Доминик. – Где он?
– Его сейчас тоже нет. Он уехал в Черный лес, за своей шерстяной курткой, которую он, видимо, забыл там.
– Забыл? – горячо воскликнула Виллему. – Но ведь могла бы и я…
Она спохватилась, когда увидела их вопросительные взгляды.
– Почему ты должна отвечать за разгильдяйство Тристана? – удивился ее отец.
– Нет, я хочу сказать… Он еще слишком мал.
– Он больше и сильнее тебя.
– Такой молодой.
– Откровенно говоря, Виллему, ты и сама еще недостаточно повзрослела.
Доминик во время этого разговора весело рассматривал ее своими светлыми пронизывающими глазами. И в уголках его рта играла улыбка.
– Катись ты подальше! – крикнула она ему и побежала к лестнице.
– Виллему! – рыкнул отец, но она не остановилась.
Калеб последовал за ней и догнал ее у двери в ее спальню. Он схватил ее за ухо.
– Ты сейчас же спустишься вниз и попросишь у Доминика прощения! – прошипел он сквозь зубы. – Это что еще за выходка?
– Да, я извинюсь, – ответила она тихим шепотом. – Но отпусти ухо, это слишком унизительно.
– Виллему, ты сегодня ведешь себя крайне невоспитанно, – сказал Калеб на пути к лестнице. – Неужели сейчас, когда я один несу за тебя ответственность, ты не можешь вести себя лучше?
– Прости меня, папочка, – ответила она с раскаянием в голосе. – Я не знаю, что со мной происходит.
Они спустились вниз, и она извинилась перед Домиником. Он принял извинение с улыбкой, которая была полна столь неприкрытого понимания, что она чуть не взорвалась снова.
– Мне нужно встретиться с крестьянами, – сказал Калеб. – Но это ненадолго. Может, в это время, Виллему, ты покажешь Доминику, как перестроена твоя комната?
– С удовольствием, – сказала она. Калеб пояснил, обратившись к Доминику:
– Ей казалось, что ее комната безнадежно устарела, и Виллему все лето свирепствовала со столярами и другими ремесленниками. Я разрешил ей это, ведь ремесленники тоже должна зарабатывать себе на хлеб. Но отправляйся наверх и посмотри. Мне кажется там все выглядит по-настоящему прекрасно.
Доминик повернулся к Виллему.
– Да, если мне будет позволено вступить в терем девицы.
– Доминик, может перестанешь говорить иносказаниями. Да, это комната девицы.
– А разве я сомневаюсь в этом?
– Слышишь, папа, – воскликнула она в отчаянии. – Теперь в его словах опять насмешка. Никто, мол, из ухажеров не захочет тебя.
Калеб засмеялся.
– Ох, в кого пошла так свободно выражающаяся моя дочь, во всяком случае, не в меня, не в Габриэллу.
– В бабушку Сесилию, – быстро ответила Виллему, – и, как говорят, в ведьму Суль.
– Боже избави! – содрогнулся Калеб. – Увидимся позднее! Виллему, предложи Доминику поесть.
– Нет, благодарю, – ответил Доминик. – После моего приезда сюда я ничего иного не делаю, только ем. Если так будет продолжаться, лошадь по дороге домой запротестует.
Виллему показала свою комнату с гордостью. Элистранд был оборудован и меблирован на широкую ногу, в соответствии с указаниями Александра Паладина. Поместье было выдержано в стиле барокко, который любил Александр, с резными украшениями на лестничных перилах, солидной мебелью и пухленькими херувимами, парящими на потолке.
Виллему выбросила их своей комнаты старую давящую мрачную тяжелую кровать с балдахином, а вместо нее поставила новую, прочно прикрепив ее к стене. Доминик не смог усмотреть в этом современного стиля, наоборот, это был старый крестьянский стиль, но он был согласен в том, что комната оборудована со вкусом. Цвет домотканых ковров хорошо гармонировал с белыми деревянными стенами, стульями легкого испанского стиля. Она выпросила их для себя в Гростенсхольме.
Кровать была прочно встроена в красивую резную деревянную конструкцию. Вход в нее был небольшим. Это производило весьма приятное впечатление. Но служанки жаловались, что убирать кровать очень трудно.
Виллему показала рукой на верхний край кровати:
– Здесь я хочу сделать надпись, – весело заявила она. – И, конечно, какой-нибудь орнамент. Думаю, надо написать так: «Здесь спит самый счастливый человек в мире».
– Боже упаси, – пробормотал Доминик, едва сдержав смех. – Ты хорошо все взвесила? Подумай о тех, кто будет спать здесь после тебя! Он может оказаться ужасно несчастным человеком. И слова твои будут звучать прямым издевательством.
Виллему в замешательстве укусила большой палец. Потом встрепенулась снова:
– Я напишу так: «Здесь спит самый счастливый человек в мире, Виллему Калебдаттер Элистранд из рода Паладинов, Мейденов и Людей Льда».
Он не мог согласиться с тем, что дополнение улучшит текст.
– Ты можешь стать несчастной сама, – напомнил он ей.
– Я всегда буду счастлива, – уверенно завила она.
– В тебе для противного заложены все предпосылки.
– Что ты имеешь в виду?
– Твой склад характера. Сейчас ты счастлива. Но ты отдаешься полностью всему, что делаешь. Поэтому твои горести, к несчастью, будут такими же большими, как и твоя радость.
Виллему стала серьезной.
– Так говорила и прабабушка Лив. Ты очень умен, – продолжала она с жалким упреком. – Пророчествуешь, словно птица несчастья. Но, что же мне написать?
– А если что-нибудь из Священного Писания? Это принято повсюду.
– Библейское? Зачем это мне?
– Там можно найти блестящие мысли. Например: «Самым великим из всего является любовь».
– О-о! – воскликнула она с энтузиазмом. – Это прекрасно! Это и напишу!
Затем она задумалась.
– А не будут ли такие слова свидетельством бесстыдства? Помещенные над кроватью?
– Не думаю, что автор их имел в виду любовь такого рода, – ответил Доминик, блестя своими желтыми глазами, а Виллему запылала от смущения.
– Пойдем в гостиную, –
