сыну хуторянина. Но этого она не могла рассказать девушке, не раскрывая своего происхождения.
Виллему, эта легкомысленная, беспечная, мало сентиментальная девица, протянула руки и погладила щеку женщины.
Слезы снова полились на подушку.
– Благодарю тебя, благодарю, – прошептала несчастная. – Первый раз за два года я почувствовала дружеское отношение!
Виллему потрогала ремни.
– Сейчас я не могу помочь тебе, не подвергая опасности себя и многих других. Но, если ты не расскажешь никому о том, что я приходила, я могу обещать тебе свободу до наступления весны.
– Свободу? Мне? Как ты можешь знать это?
– Не спрашивай! Обещай держаться! Помощь придет.
Кристина кивнула в знак согласия.
– Я не смогу больше приходить к тебе, – сказала Виллему. – Это опасно для нас обеих. Но я расскажу о тебе нужным людям. Скоро ты будешь свободной.
Рука Кристины повисшая на ремне, вцепилась словно клешня в руку Виллему.
– Я ничего не скажу. Обещаю!
– Обещай мне еще одну вещь, – произнесла Виллему с грустной улыбкой. – Обещай быть разумной!
– Это нелегко, но я постараюсь!
– Прекрасно. Кто о тебе заботится?
Лицо несчастной передернула гримаса.
– Одна из этих сварливых баб.
– А, понимаю. А что говорит твоя мать?
– Я не видела родителей с тех пор, как меня заперли здесь.
Виллему кивнула. Она не хотела раскрывать своих мыслей.
– Итак, до свидания, Кристина. Ты не будешь забыта, верь в это!
– Прощай… и спасибо тебе. Как тебя зовут?
– Будет лучше, если ты не узнаешь моего имени.
Виллему ушла, тщательно закрыв за собой двери. Когда она, незамеченная никем, вернулась в свою комнату, то увидела, что руки ее тряслись так, что она едва смогла снять с себя одежду.
Теперь ей есть что рассказать Эльдару завтра, и она буквально кипела от нетерпения.
Он слушал, не перебивая ее, только смотрел на нее задумчиво. В его глазах появилось новое выражение.
Предсказания Виллему относительно погоды оправдались. Мороз уже начал кусаться, и сильный ветер гнал снежные тучи на горизонте.
Наконец она прервала себя сама.
– Что ты об этом думаешь?
– Сколь опасно влюбляться в простого человека из народа. Или, наоборот, вступать в связь с девушками из высших слоев общества.
– И это говоришь ты? Виллему покраснела. Затем она выпрямилась. – Но я правильно сделала? Поступила корректно?
– Абсолютно! Я сам не смог бы сделать лучше. Было бы безумием освобождать ее сейчас. – Он задумался. – Виллему… Я думаю кое о чем.
Поскольку он не решался продолжать, она подбодрила его:
– Ну и?
– Мы ходим по острию ножа, ты это знаешь. Я, может быть, подвергаюсь большей опасности, чем ты. И я рассказал о тебе точильщику. Кроме того, я знаю, что ты умная, образованная и доверять тебе можно…
– Благодарю, – произнесла она, удивленная таким комплиментом. Он снова заколебался.
– Ты не можешь пойти со мной за конюшню, когда закончим разговор здесь? Я хочу кое-что с тобой сделать.
– Упаси меня Боже, – шутливо ответила она, а от страха сердце забилось сильнее.
Наконец он понял, что сказал. Он растянул рот в улыбке.
– Нет, такого приятного не будет, ты с ума сошла? Мы же брат с сестрой, ты это забыла?
На лице Виллему появилась вынужденная улыбка.
– Я просто пошутила.
– Догадываюсь. Так как, сможешь?
Она кивнула согласно головой, ничего не понимая.
– Ты сказал, что подвергаешься большей опасности, чем я? – сказала она после паузы.
– Да. Я… обследую, изучаю поместье. Большую часть дня, скрытно. Да и по ночам тоже…
– Не подвал ли? Без меня?
– Нет, там я еще не был. Пытался, но ключа нет. Кроме того, я сначала должен переговорить с точильщиком.
– Да? А что он вообще говорит?
– Что наша организация ожидает от нас многого. Раньше никто не осмеливался пробираться в такое гнездо, как это. Жаль, что я ничего не знал о Кристине. Но он придет сюда на следующей неделе. Да, они догадывались, что не все благополучно с рабочими в Тубренне. В самом поместье арендаторов нет, они не могли устроить так, чтобы кто-нибудь жил здесь. Их всегда интересовал вопрос о том, как хозяева поместья добиваются того, что хозяйство у них первоклассное. Они думали, что к нам здесь относятся несправедливо, применяют физическую силу. С тобой такого не случалось?
– Меня ни разу не ударили, – задумчиво произнесла Виллему. – Но переносить издевательства хозяйки, не давая ей отпора, трудновато.
Эльдар улыбнулся непривычно тепло.
– Ты, с твоим темпераментом! Могу себе представить. Мне приходится переносить пинки и удары, но не больше того, что можно было ожидать. Думаю, что они испытывают за нас некую боязнь, особенно за тебя. Ты же для них находка… и потом мы же их сторонники.
– Находка? Я? Более неуклюжей и беспомощной прислуги у них никогда не было!
– Это ты говоришь. Я думаю, что ты хорошая служанка.
– Должна понимать это как комплемент или как оскорбление? – хмыкнула Виллему.
– Но не следует возмущаться, здесь это опасно. Служанки – весьма почетная профессия.
Она поняла, что он прав, и сменила тему разговора.
– Что еще говорил точильщик?
– Что они скоро нанесут удар. День еще не определен, но во всяком случае это произойдет до Рождества. Они ожидают решения ряда мелких вопросов.
– От нас?
– Нет, нет. Неужели ты не поняла, что это касается всего Эстланда? Всей Норвегии? Это поместье лишь малая часть целого, один из пунктов, по которому они намерены нанести первый удар. Наша страна станет свободной, гусенок.
– Не называй меня гусенком, – фыркнула Виллему. – Я этого не заслужила. Во всяком случае от тебя, окаянный невежда!
– Ну, ну, бочка с порохом, – прервал он ее. – Никакой ты не гусенок. Но во всяком случае женщина.
– Да, и горжусь этим. Женское мышление во многом превосходит мужское.
– Ха!
– Ну хорошо. Имеет одинаковую цену.
С этим Эльдар согласиться не мог, но посчитал, что сейчас ему лучше промолчать.
– Если у тебя все, то пойдем.
Она последовала за ним за конюшню. Там он остановился. Здесь их никто не мог видеть.
Он засучил рукав и показал ей крестообразный шрам, расположенный ниже сгиба локтя.
– Он свидетельствует о том, что ты участвуешь в повстанческом движении. Засучи рукав!
– Но у меня нечем остановить кровь.
Эльдар сорвал широкий лист с растения на горке.
– Возьми его с собой в комнату.
Она согласно кивнула. Неизмеримо гордая тем, что она будет признана участником, давшим клятву, смотрела она, словно околдованная, на то, как нож прорезал глубокий крест и как полилась кровь, и тут ей стало дурно. Она чуть не упала в обморок. Вынуждена была на мгновение прислониться к стене конюшни. Боль была пронизывающей, острой. Ее собственная, темно-красная
