Глориана, или Королева, не вкусившая радостей плоти - Муркок Майкл

Лорд Монфалькон, куда беззаботнее и бессуетнее, поскольку Глориана воспряла от сомнений и тем заверила его, что Мечту еще можно укрепить, очнулся от ее далеких рыданий, и подле него заворочались его супруги, несколько перепугавшись во сне. Монфалькон изумился тому, что Глориана не ощущает ощущаемого им. Его свежеобретенный настрой не мог рассеяться вмиг. Он думал без особой горячности:

Ах, Альбион, так и не познавший радостей плоти, как не познал я полноты моей цели; и так ли тесно связано одно с другим? Сия коллекция, сии существа, коих она держит, лишь отвлекают ее и обрекают на горшие страдания, однако ее долг перед ними твердит ей не бросать их, пусть они ее и подводят. Они остаются безнаказанны, сии блудливые, растленные, извращенные чудища, ведь она чересчур великодушна. Напротив, они вознаграждаются всяческим роскошеством. Она была бы счастливее, если б стала свободной от них, свободной от всех своих частных обязанностей – прислуга, гистрионы, дети, – однако она продолжает их накапливать. Сие не совестливость, кою я прививал ей с девичества. Лишь сентиментальность. Она всем сим изнурена. Кто в выигрыше? Не Альбион. Замужество решило бы все проблемы – но кто может стать ей мужем?

Герн перебил столь много собственной родни, что мало кто в Державе мог похвастать значительным объемом королевской крови. Монфалькон размышлял о графах, герцогах и эрлах Гибернии, Эйре, Валентии и Девствии. Если б только Скай произвел сына, а не дочь, играющую при Королеве мужа так хорошо, что Глориане более никого и не надо. Всеславный Калиф слишком охоч до власти и в качестве принца-консорта неуправляем; кроме прочего, с большой вероятностью он не зачнет наследника, а именно королевича Альбиону недостает прежде всего. Касимир Полонийский не может обручиться, не оскорбив Калифа. Имелись также принцы слишком юные и принцы слишком старые, принцы безумные и принцы недужные. Царица Коринфа истребила всех братьев в прошлом месяце. В Веницее, Генуе, Афинах и Вьенне установлена та или иная форма республики, аристократия там умерщвлена либо сослана, то есть в целях сватовства бесполезна. Абиссины все сумасшедшие. Принц Анри Парижский посейчас возлежит на смертном одре. Нет, нужен какой-либо нобиль Альбиона, возможно такой, что может быть сперва возвышен. Голос Королевы проник в Монфалькона снова, и, как всегда, он притянул к себе жен, чтоб приглушить плач.

«Сия кровь – вся ритм и разорванная мелодия – и никогда разрешение!»

Графиня Скайская услышала отчаянные слова и пробудилсь от глубокого и приятного сна, в коем грезила, будто бы исследует мир попроще и более невинный – одну из иных сфер Джона Ди…

А сам доктор в темной своей постели также слушал Королеву, но отвечал ей похотливо, надвигаясь телом на создание под собой.

– Вот! Встань! Пой! Крещендо и кульминация грядут!

И аномальная его полюбовница соединялась с ним в восхитительном ублажении, и Ди вскричал:

– Глориана! – и оторвался от нее, содрогаясь. – Глориана… – Он гладил золотистые волосы, ее сильные, милые черты, ее плечи, ее груди, ее бедра и ее живот. – О Глориана, ты моя, и мы оба удовлетворены.

А сир Амадис Хлебороб по пути в старую Тронную Залу, где намеревался предаться беззаконному свиданию с собственной нимфой ночи, своей прелестной хохочущей красавицей, при звуке отдаленного шепота Глорианы обмер в коридоре и насупился.

«Я предана томленьями своего тела, и все же тело мое отказывает мне в облегчении… О, сие бремя, сие жгучее, стыдное бремя…» Голос утих, Глориана наконец засыпала.

Сир Амадис покрался далее, забывая о супруге и собственном долге, и мозг его пульсировал приапическим предвкушением, ибо сегодня ночью она определенно согласится дать ему нечто большее, нежели поцелуи…

В сумрачном покое мастера Уэлдрейка леди Блудд взяла тяжелый стеклянный кубок вина в одну руку и тонкий кнут в другую, после чего чуточку приподняла ночную рубашку, дабы ее бедный, задыхающийся, нагой поэт мог вжать губы в туфлю и пробормотать ей «Ваше Величество», ибо она, когда на него нападал подобный стих, должна была неизменно делаться для него Королевой.

– Кара Вашего Величества справедлива, поскольку я нечестив и недостоин. Пусть ваш кнут вдохновит меня на добродетель и погонит ближе к музе, чтобы поэзия моя вновь смогла возвыситься до исступления, в коем не испытывала недостатка, когда я впервые узрел ваш портрет и решил оказаться на вашем Дворе, у ваших ног… Ваше Величество!

– Уже, Уэлдрейк? – Леди Блудд воздела кнут. Голос ее был невнятен.

– Вестимо. Уже! Уже!

Кнут упал.

Леди Блудд вздрогнула. Она хлестнула свою же левую ногу.

Графиня Скайская стала возвращаться ко сну, когда голос Глорианы наконец усоп, но была встревожена новым звуком, сверху, словно крыса форсировала полость в крыше. Стон – не далекое завывание Глорианы, но нечто куда более близкое, понудило Уну сесть на кровати, ища кинжал, с коим, по привычке, она спала после убийства леди Мэри. Она ощутила его, схватила его, отодвинула занавеску и нашла на резном прикроватном столике свечу. Вспыхнуло огниво, занялся трут, загорелся огонь, представляя помещение более зловещим в порождаемых им тенях. Графиня в тяжелом льне встала прямо, кинжал наизготове, подсвечник воздет, и огляделась.

Стон донесся опять, с потолка. Она вспомнила о решетке и подняла глаза. Не ведет ли и сия решетка в стены? Двигалось за нею что-то или нет? Отсверк как будто чьих-то глаз?

– Кто?

Вновь стон, различим, но слаб.

– Чего ты хочешь?

Стон.

Она взялась за стул, думая заняться расследованием. Потом замерла.

– Изыди!

Словно бы мяуканье.

Она поместила стул против стены, против гобелена, сине-зеленого, с Тристрамом и Исольдой, замком и морем, и водрузилась на него, подзадоривая себя всмотреться в решетку при свече. То же посверкивание, тот же вялый стон. И вдруг слово:

– Помоги…

– Кто вы?

– Прошу, молю…

Она подсунула кончик кинжала под решетчатую панель и превратила оружие в рычаг. Та отпала внезапно, словно всегда была скверно закреплена. Упала со стуком сначала на стул, потом на застланный ковром пол.

Тихий, жалкий писк. Она просунула свечу внутрь и сперва углядела маленького черно-белого кота, чьи желтые глаза свирепо светились болью. Кот прыгнул к ней, не нападая, но в поисках безопасности, и она чуть было не опрокинулась. Кот вцепился ей в плечо, и она увидела, что он ранен, – ужасный разрез на боку, шерсть в крови и спуталась. Она бережно взяла кота в руки и пересадила его на комод, где стояли кувшин с водой и чаша. Она принялась отмывать животное от крови, когда поняла, что кот ни слова сказать не мог.

Она обернулась и, взглянув наверх, увидела белое, застывшее лицо, не спускающее с нее глаз. Рот превращен был в искривленную рану, пузырящуюся кровью. Она не могла пошевелиться. Но, пока она смотрела, создание толчками выпрастывало тело из отверстия, и вот оно свесилось с края – попавшая в переплет лягушка, все еще глядя на нее, все еще задыхаясь, полуосвободившись, цепляясь за ее гобелен, являя ее взору кинжал с круглым навершием, подрагивающий в спине.

– Саллоу! – охнула графиня. Она узнала того, кто избрал себя поводырем ее и Королевы в глубинах дворца.

Тогда человек, чьи руки ослабли, сверзился на кресло, а то заскользило по комнате, морща ковер, человек же упал на пол спиной вниз, и стала видна кинжальная сталь, проткнувшая залатанный дублет, и из раны потекла кровь. Саллоу пытался выгнуться дугой, перекатиться на бок, но умирал слишком быстро. Уна подскочила к нему и помогла сесть, из-за чего кровь хлынула пуще, как рвота, из его рта.

– Он убил меня. Я дрался с ним.

– Кто убил тебя, Саллоу?

Однако голова его поникла, и он более не дышал. Поток крови постепенно слабел и наконец иссяк, и Уна, графиня Скайская, выпрямилась, уставясь в ужасе на труп Джефраима Саллоу, пока его раненый кот мяукал из чаши, куда она его посадила.