class="image">
Я ХОЖУ ПО КОМНАТЕ. ПЯТЬ МИНУТ, ЕСЛИ НЕ МЕНЬШЕ, ДО ТОГО МОМЕНТА, КАК ЛИВИЯ УКАЗАЛА на то, что нам пора уходить. Разговор с этим человеком — у меня по-прежнему нет для него имени — выбил меня из колеи, особенно его прощальные слова. Но у меня нет времени это переварить.
Я собираюсь с духом и выхожу на залитый солнцем балкон.
Несколько секунд — ничего. Затем крик. Одинокое приветствие, к которому присоединяются другие, пока оно не превращается в возбуждённую волну шума. Кто-то заметил меня, увидел пустой рукав. Пальцы указывают, голоса поднимаются; люди взывают ко мне, с воодушевлением пытаясь о чём-то спросить или что-то сообщить, но отдельные голоса теряются в какофонии.
Я отчаянно вглядываюсь в них. Они слишком плотно сбились, слишком возбуждены, чтобы разглядеть, есть ли там мой друг. Но то, что я могу видеть, — это их усталость. Даже на расстоянии, даже сквозь радостное возбуждение от моего появления, она читается в каждом крике и каждой черте лица. Её можно узнать лишь потому, насколько она привычна.
«Привет, друзья!» — кричу я, поднимая руку, прося тишины, которая быстро наступает. Мрачно благодарен за Волю моих Септимов, позволяющую моему разуму двигаться достаточно быстро для этого. Я всегда ненавидел публичные выступления. «Спасибо, что пришли. Сегодня у меня мало времени, но я хотел сказать вам это напрямую. Я хотел, чтобы вы услышали это от меня, потому что именно вы — сердце нашей великой Республики и именно вы, на мой взгляд, больше всех заслуживаете её благ.» Я в полной мере использую ораторские навыки, которые в меня вколачивали на протяжении последнего года. Стратегические перепады голоса. Драматические паузы. Выразительные жесты руками, хотя некоторые из них я не могу выполнять в полной мере по очевидным причинам.
Недовольный ропот согласия в наступившей тишине. Лица подняты ко мне — ещё более напряжённые, чем прежде.
Я продолжаю. «Два месяца назад, когда я восстанавливался после ранений, мне представили человека, получившего увечье, схожее с моим. Он только что вернулся в Дедитию после двадцати лет службы. Бутария, потом Ныринпк, потом Аквирия. Двадцать лет.» Какая-то часть меня осознаёт, что я ещё могу остановиться. Вероятно, должен остановиться. Как ни благородно это дело, его поддержка не прибавит мне очков в Сенате. «Молодым, только что женившимся человеком, ему обещали богатство и продвижение по службе. Он не нашёл ни того ни другого. Вместо этого он вернулся домой всё тем же Септимом — и обнаружил, что его семья голодает, а жена была вынуждена продать его ферму тем самым сенаторам, которые его и отправили.»
Это выдумано, но подобное случается настолько часто, что никто не усомнится. Я вижу внизу устремлённые ко мне взгляды. Внимание приковано. Они слышат в моих словах собственную историю.
«С того дня я ходил среди вас здесь, в городе, который должен быть величайшим в мире. Я ходил по её улицам и слышал ваши истории — истории, пугающе похожие на ту первую. Я видел ваши лица, видел вашу боль и плакал.» Я делаю глубокий вдох. Достаточно долго. Если Эйдин там, внизу, он к этому моменту непременно прислушивается. «Поэтому я даю вам слово прямо сейчас. Я поддержу Магнуса Секста Аквилу и его требование земельной реформы. Cerbyd nawr. Я присоединю свой голос к тысячам тех, кто уже взывает к справедливому перераспределению собственности, чтобы вы снова могли пожинать плоды собственного труда.» Я делаю паузу. Даю тишине накрыть их — лишь на секунду. Затем поднимаю кулак — в знак солидарности и прощания. «Это я клянусь вам. Я с вами. Вместе мы сильнее, друзья мои.»
Я оборачиваюсь и схожу с балкона.
«КАТЕНИК!» Рёв преследует меня обратно в комнату. Звенит стеклом, когда я закрываю дверь. «КАТЕНИК!»
Сердце колотится. Cerbyd nawr. «Экипаж сейчас.» Кимрийский вышел неловко — вся попытка была неловкой. Но если бы я дал всей толпе знать, что собираюсь уходить, задача Эйдина добраться до меня стала бы бесконечно сложнее. А кимрийский — официально мёртвый язык, который вряд ли узнает или легко запомнит кто-либо из тех, кто был внизу. Если мне не не не везёт, эти два слова будут отброшены как нечто, что просто не расслышали. Забыты при любом пересказе.
Дверь распахивается почти сразу после того, как я закрыл ту, что ведёт на балкон, и Ливия смотрит на меня с яростью. «Ты только что произносил здесь гнилую речь, Катеник?»
Скандирования снаружи продолжают разносить моё имя.
«Ах. Ну… — я скалюсь в виноватом подобии улыбки.
«Боги в могилах.» Она качает головой с отвращением. Без тени веселья. «Идём. Пора уходить.»
Мы идём обратно во двор, где ждёт богато убранный экипаж на Воле, а на козлах сидит зоркий Дарий. Ливия садится вместе со мной. Меньше чем через минуту ворота открываются и мы рывком трогаемся в путь.
«Тебе следует задёрнуть занавеску», — замечает Ливия.
«Важно, чтобы они видели меня. Чтобы знали, что я не прячусь.»
Она закатывает глаза, но не спорит.
Экипаж вкатывается в запруженную улицу. Мы уже набираем скорость — наш возница стремится разогнать собравшихся зевак.
«Катеник!» — один выкрик взлетает вверх, а за ним и другие голоса. Я высовываюсь из окна и ухмыляюсь, поднимаю руку и тяну её наружу. Принимаю восторженные хлопки и мимолётные пожатия рук толпы, пока экипаж замедляется на повороте и они окружают нас.
И тут — энергия.
Она захлёстывает меня в мгновение ока, в один миг. Я даже не вижу Эйдина, хотя он должен быть рядом — а он далеко не маленький человек. Но вдруг кровь стремительно несётся по венам. Всё обретает резкость.
Я ещё несколько секунд высовываюсь наружу, затем откидываюсь обратно на сиденье. Лицо невозмутимо. Скрываю все признаки своего полнейшего, полнейшего облегчения.
Ливия смотрит на меня с презрением, затем отворачивается и уставляется в своё окно на проплывающий мимо Катен. Я изучаю затылок её головы. «Ты знаешь, куда мы едем?»
«Шакка.»
«Зачем?»
«Политика.» Пауза, и затем, в виде уступки: «Подробностей не знаю.»
Звук камня под колёсами заполняет пространство между нами; я готов позволить ему продолжаться, но мне предстоит работать с Ливией в обозримом будущем. Мне нужно наладить хоть какой-то контакт. «Итак. Вы проходили эти испытания?»
«Конечно.» Пренебрежительно. Воспринимает это как глупый вопрос, а не попытку завязать разговор. Стараюсь не раздражаться.
«Каковы они были?»
«Достаточно простые.» По-прежнему не отворачивается от созерцания проплывающего города. Мне кажется, она на этом и остановится, но затем
