«Но потом земные люди нашли себе новую забаву — они стали охотиться на нас с кораблей».
Внезапно толщу воды пронзил странный звук. Русалка и ее семья всплыла на поверхность, в царство солнечного света. С любопытством, без страха, готовые встретить незнакомцев так же, как некогда — минойцев, морские люди приблизились к кораблю с драконьим носом, медленно плывущему по волнам.
«Они пришли в наши воды…»
Над бортом корабля взметнулась огромная сеть, она обрушилась на морских людей и пленила троих — одного из ее братьев и двух сестер. Земные люди с воплями и с хохотом перегнулись через борт, показывая пальцами на русалок и водяных. Они выбрали сеть с морскими людьми, не обращая внимания на их крики.
«Они напали на беззащитных морских людей».
Подняв паруса, мерно ударяя длинными веслами, викинги двинулись дальше. Оставшиеся на свободе морские люди, охваченные ужасом, последовали за ними. Отчаянные вопли их друзей эхом отдавались от деревянных бортов, словно само море стонало от боли.
«И они мучили нас».
Викинги привязали водяного к дракону, украшавшему нос их ладьи. Своими криками он предупреждал их о приближающихся утесах и рифах. Иногда они нарочно направляли корабль на скалы, наслаждаясь вырывавшимися у водяного воплями ужаса.
«Они надругались над русалками».
Потом викинги бросили русалок за борт. Сплошь покрытые синяками, они бессильно покачивались на волнах, их истерзанные половые органы сочились кровью.
«Морские люди… — Мари-Жозеф задыхалась от слез. — Пожалуйста, русалка, пожалуйста, прошу тебя, не надо больше!»
«Ты должна довести рассказ до конца, — пропела русалка. — Ты же обещала всегда доводить повествование до конца».
Мари-Жозеф продолжала. Братья и сестры утешали несчастных русалок. Но вдруг откуда ни возьмись показались скользящие, гибкие, смертоносные тени. Это окружили морских людей и приготовились напасть почуявшие кровь акулы.
Люди моря бесстрашно встретили хищниц, образовав круг и закрыв собой своих раненых сестер и детей. Они огласили море песнью, предостерегая родичей от земных людей и их зловещих кораблей: с тех пор все морские люди, даже издалека завидев, узнают их и спасаются бегством.
На Мари-Жозеф глядел потрясенный Ив. Он пришел вместе с доктором Фагоном уже несколько минут тому назад, но она столь глубоко погрузилась в мир русалок, что просто его не замечала. Мари-Жозеф, заикаясь, пролепетала финал истории и закрыла лицо руками, тщетно тая слезы. Сердце у нее бешено билось от ужаса, внушенного рассказом русалки, от смущения и страха за себя.
Посетители и большинство придворных зааплодировали, словно восхищаясь трагедией Расина.
— Тише, тише, не надо плакать, душенька, — тихо приговаривала мадам.
Принцесса Пфальцская обняла Мари-Жозеф, нежно прижимая к пышной груди и поглаживая по голове. Лотта тоже принялась утешать Мари-Жозеф, взяв ее за руку.
— Какая трагическая история! У вас очень богатое воображение.
— Сентиментальная мелодрама! — откликнулся Лоррен.
— Вы слишком резки, сударь, — деликатно возразил Шартр.
— Ну перестаньте же, не плачьте, дитя мое, — успокаивала ее мадам. — Мы поедем на охоту в свите его величества. На свежем воздухе вы тотчас снова развеселитесь.
— Фагон, — напомнил Лоррен, — вы должны снова пустить ей кровь.
Мари-Жозеф вздрогнула, готовая кинуться к Заши, вскочить в седло и спасаться бегством. Лоррен, ее первый истинный враг, мстительно рассмеялся.
Граф Люсьен многозначительно покашлял.
— Кровопускание… — замялся Фагон, — кровопускание нынче не показано.
Глава 19
Словно не замечая множества лошадей, собак и карет, непрестанных выкриков и окликов, Заши грациозно переступала по булыжникам версальского двора. Мари-Жозеф погладила блестящую золотисто-рыжую шею кобылы.
— Заши, милая, ты ведь знаешь все мои слабые стороны? — прошептала она.
«Я просто устала», — думала она, хотя ее лихорадочное отчаяние совершенно не походило на приступы усталости, которые ей случалось ощущать прежде.
Заши повела одним изящным ушком, затем навострила оба и выгнула шею. Она шла как по ровной водной глади.
Мимо с криками, отчаянно колотя каблуками в бока своих пони в леопардовом крапе, пронеслись маленькие принцы; их «скакуны» подняли невообразимый шум, стуча копытами по булыжнику. Молоденькая гончая залаяла и заскребла когтями, пытаясь кинуться за ними в погоню, однако смычок, прицепленный к ошейнику старой, многоопытной суки, чуть не задушив, удержал ее. Сука зарычала; молодая собака от страха сжалась в комочек. Постепенно собрались все участники королевской охоты: пятьдесят всадников и примерно столько же человек, готовых отправиться в десятке открытых колясок. Горячие жеребцы фыркали и становились на дыбы; их хозяева выступали не менее самодовольно.
Запахи конского и людского пота, навоза, дыма и духов смешивались с ароматом апельсиновых деревцев и благоуханием прозрачного прохладного сентябрьского утра. Голубое небо сияло.
Месье и шевалье де Лоррен выехали на охоту на одинаковых, под пару, испанских вороных. Бриллиантовые мушки месье мерцали на фоне напудренной кожи, на новом платье переливалось золотое кружево, а белые пышные перья чуть ли не до задней луки седла ниспадали со шляпы, которую он сдвинул набок, как требовала самая последняя мода. Лоррен, невероятно элегантный в расшитом синем жюстокоре, щеголял новым бриллиантовым перстнем, надетым на указательный палец поверх перчатки.
Мари-Жозеф надеялась, что в толпе сумеет избежать встречи с ним.
— Надо же, как странно: месье едет верхом по-мужски! — сказал герцог дю Мэн.
Его мощный гунтер толкнул плечом Заши.
— У него прекрасная посадка, сударь, — заметила Мари-Жозеф. — Смотрите, как конь откликается на каждое его движение.
— Жалеет, что нельзя накинуть узду на Лоррена: уж тот бы восхищался посадкой месье безмерно! — усмехнулся герцог Мэнский.
Мари-Жозеф не поняла его насмешки и уловила лишь издевательский тон.
— Я слышала, что во время последней кампании он храбро возглавил атаку своей кавалерии.
— Да, но сначала провел перед зеркалом часа два. А сегодня одевался часа четыре, не иначе.
Его конь придвинулся ближе. Коленом герцог Мэнский задел ногу Мари-Жозеф. Заши заложила уши и попыталась укусить его гунтера. Мари-Жозеф ее не пожурила.
— Сударь, месье неизменно был добр ко мне, — сказала она. — И он, и мадам, и мадемуазель. Я не хотела бы, чтобы в моем присутствии о них говорили неуважительно.
Дю Мэн обернулся к Мари-Жозеф так стремительно, что ей на мгновение показалось, будто плечи у него выровнялись. Тень широкополой, с пышными перьями шляпы, падая на лицо, подчеркивала красоту черт, напоминавших его отца-короля в юности.
— Мадам следовало бы родиться мужчиной, а месье — женщиной.
Мари-Жозеф потеряла дар речи, потрясенная его язвительностью и сарказмом, а дю Мэн пришпорил коня и быстро ускакал.
— Мадемуазель де ла Круа! — окликнули ее.
На крупной гнедой лошади к ней неспешной рысью подъезжала мадам, в поношенной амазонке, которую она надевала всякий раз, когда этикет не требовал придворного роброна.
— Добрый день, мадам!
Мари-Жозеф улыбнулась; мадам просто излучала блаженство, и Мари-Жозеф невольно забыла о своих горестях, словно солнце разогнало тучи: в конце концов, сентябрьский день был прекрасен, ее пригласили на королевскую охоту, она ехала на чудесной лошади. Мадам светилась радостью, щеки у нее разрумянились, глаза сияли.
Мадам в ответ нежно улыбнулась Мари-Жозеф:
— Мы с мадемуазель ужасно расстроились, узнав, что вы больны. По-моему, душенька, у вас небольшая лихорадка. Не прислать ли к вам моего доктора?
— Благодарю вас, мадам, я совершенно поправилась, не беспокойте его.
Мари-Жозеф пониже натянула рукав, чтобы скрыть повязку в красных пятнах.
— Вам не трудно ехать верхом?
— Я бы ни за что не хотела пропустить королевскую охоту! — Она надеялась, что его величество, едва увидев ее, не отменит в тот же миг свое приглашение. — Заши обо мне позаботится.
