никого не разбудив, но в чём я всегда была мастером, так это в умении вести себя бесшумно. Натянув пальто, шапку и варежки, я вышла под безлунное небо и, ёжась от холода, зашагала к сараю.
Мне бы сейчас очень пригодился мой верный фонарик, но он остался вместе с велосипедом дома. Поэтому искать пришлось на ощупь. Бензопила обнаружилась в углу рядом с газонокосилкой. Я даже не смогла её поднять, да и сама идея воспользоваться ею не вызывала у меня энтузиазма. Думаю, причина была в наклейке с крупной надписью: «Осторожно» и изображением человека, случайно отрезавшего себе обе руки. Всё же я вытащила её наружу, достала из кармана скотч и приклеила к бензопиле мою историю. И подождала. И подождала ещё. Следующие двадцать минут я провела в дрожащем ожидании чего-то магического – какой-нибудь вспышки света или красок.
Ничего не дождавшись, я попробовала (ЧТО?) с другими вещами, найденными в сарае: давно забытой шпагой, старой деревянной рогаткой Дэвида, отвёрткой (да, я хваталась за соломинки). Что бы я с ними ни делала, я не добилась ни малейшего проблеска магических цветов или света. К пиле я больше не притрагивалась, да и что-то подсказывало мне, что она точно не годится как оружие.
Я вспомнила строчки из «Руководства охотницы на ведьм»: «Оружие – такая же неотъемлемая часть охотницы на ведьм, как её ногти или зубы. Оно берёт начало в сердце и там же хранится».
Пастух облаков тоже сказал, что мне нужно оружие, которое будет ближе всего моему сердцу.
Но в этом сарае не было ничего, близкого моему сердцу. Все эти вещи не были моими. Мои остались дома.
И похоже, именно туда мне и нужно отправиться.
Так как у меня велосипеда не было, пришлось воспользоваться велосипедом Джерм. От усталости меня мотало из стороны в сторону по лесной тропе. Ориентироваться приходилось по памяти, потому что в темноте ничего невозможно было разобрать. Конечно, я боялась, что Воровка Памяти может меня где-нибудь подкараулить, но этот страх меркнул на фоне другого – что я не успею во всём разобраться.
В конце подъездной дороги я положила велосипед на землю и оглядела руины нашего дома. Хотя вся передняя стена дома обрушилась, каким-то чудом лампа в гостиной уцелела, и её тусклый свет слегка рассеивал ночную тьму.
Части дома не было, все окна оказались выбиты, крыша наполовину рухнула. По всему двору валялась мебель, одеяла и одежда. Лавируя между ними, я заметила несколько знакомых вещей: разбитую банку из-под печенья и одинокую мамину туфлю.
Стараясь не порезаться об осколки, я осторожно поднялась по ступенькам на крыльцо и подскочила от неожиданности, увидев Мокрого, сидящего в кресле в гостиной (в том самом, где раньше сидела Агата). Он не моргая смотрел на меня. Ещё один призрак плакал в конце коридора.
Удивительно, что какие-то вещи уцелели, а другие сломались или разбились. Так, стеклянная ваза как ни в чём не бывало стояла на кухонном столе, зато стулья расшвыряло по всей комнате. Вешалка в прихожей осталась невредимой, а шкаф в углу превратился в кучу обломков. И всё вокруг припорошило перьями и пухом из разорванных подушек.
Пробравшись к лестнице и проверяя каждую ступеньку, прежде чем встать на неё, я, стараясь шагать быстро, но осторожно, поднялась к себе.
Войдя в комнату, я проглотила вставший в горле ком: пол был покрыт листами из учебников и тетрадей. Аккуратно ступая по ним, я подошла к полке и убрала в карман то, ради чего пришла – серебряный свисток с гравировкой.
Мамина спальня выглядела ещё хуже, чем моя. Все её картины, личные вещи и напоминания о прошлом оказались уничтожены. Мой взгляд остановился на сваленных в кучу книгах, которые она снова и снова забирала из моей комнаты: «Там, где живут чудовища», «Рапунцель», «Гензель и Гретель». Подобрав «Там, где живут чудовища», я пролистала её, вспоминая, как какие-то считаные дни назад искала на этих страницах подсказки, как справиться с ведьмами.
И внезапно меня осенило, почему мама так дорожила этими книгами: они все были о потерянных детях.
У меня мурашки побежали по коже.
Я подумала… а что, если мама снова и снова перечитывала эти истории по той же причине, почему и я хваталась за книги со своей полки: чтобы заполнить пустоту и бороться с тьмой, забравшей у меня нечто важное. Чтобы напомнить себе – потому что её лишили воспоминаний, – что чудовищ можно победить, что герои, пусть даже выдуманные, одерживают верх. Возможно, истории делают нас сильнее потому, что они протягивают мосты к тому, чего мы лишились. Возможно, истории наделяют силой то, что было сломано.
– Тебя не должно здесь быть, – раздался голос сзади меня.
Я развернулась.
Парящий в дверном проёме Эбб выглядел как никогда тусклым и хмурым. Но затем его лицо озарила улыбка.
Мы сидели почти у самого обрыва и смотрели на море; я куталась в плед поверх пальто, а вот Эббу холод был нипочём. Розовая дымка сияла особенно ярко на фоне чёрного неба, и, любуясь ею, я подумала, что Эбб, пока его не призовёт та сторона, так и будет привязан к моему дому, даже если от него ничего не останется.
– То есть нам нужно найти оружие, которое ближе всего твоему сердцу, – сказал Эбб. – Должно же что-то найтись поблизости.
– Знаешь, моему сердцу не по нутру любое оружие, – сухо ответила я и, отклонившись, оперлась на руки. – Можешь представить меня с каким-то оружием в руках? Вот кусать людей я кусала.
Мы замолчали, и я вдруг засмущалась. Да, Эбб мёртв, и он старше меня, но мне всё равно стало неловко от мысли, что я сижу ночью с мальчиком наедине. Хотя его это, похоже, не беспокоило.
– Ты так и уедешь, не разобравшись?
– Видимо, придётся, – пожала плечами я.
– А ещё эта Ведьма Времени… – добавил Эбб, помрачнев.
– Я не могу представить, как оставлю маму и Джерм… – Я осеклась, потому что не смогла выразить словами свои чувства. – Мама уже обо мне забыла – а вдруг Джерм тоже меня забудет?
Эбб молча слушал.
– Мне бы так хотелось поклясться с ней, как в детстве, что мы всегда будем лучшими подругами, самыми близкими людьми во всём мире. Но такое нельзя обещать.
Эбб заглянул мне в глаза.
– Не думаю, что вы с ней когда-нибудь и правда расстанетесь. Может, тебе просто не стоит так крепко за неё держаться? – По его лицу было видно, что ему многое хочется сказать. – Прости, что навлёк на тебя всё это, что показал той ночью «Руководство» и мотыльков
