за плечо и сжав так крепко, что Хань Цзишэ окончательно проснулся от столь болезненной хватки, Нань Гуацзы преисполнился радостью, от которой у него на ресницах проступили слезинки, напоминающие капли дождя на цветах груши[101]. Выглядело, признаться, весьма смущающе и неуместно. Они ведь не настолько близки, чтобы рыдать из-за счастливого воссоединения.
Однако у Хань Цзишэ просто не нашлось сил, чтобы выразить недовольство, он покосился на тонкие пальцы, продолжавшие держать его за плечо, а затем осторожно убрал их.
– Что ты тут делаешь? – прохрипел Хань Цзишэ.
Стоило открыть рот, как на языке сразу появился отвратительный привкус пепла и горечь палёной плоти. Хань Цзишэ скривился, захотелось поскорее сплюнуть эту мерзость или запить водой, но обстановка не располагала к подобным капризам.
– Прости, брат Хань, – видимо, восприняв на свой счёт его недовольство, пробормотал Нань Гуацзы. Правда, его раскаяние длилось недолго. – Но я так переживал! Когда ты не вернулся вечером, я решил отправиться на поиски. Увидев, что творится на площади, чуть сам не угодил в беду, пришлось убегать от каких-то людей, решивших, что я чей-то беглый слуга, раз красив лицом. А потом этот пожар… и поднятый шум…
Сникнув, Нань Гуацзы так сильно опечалился, что Хань Цзишэ невольно испытал угрызения совести. Он совсем не думал о Нань Гуацзы, как тот поведёт себя в сложившихся обстоятельствах. Этот парнишка был его ровесником, но в глазах Хань Цзишэ выглядел намного младше из-за своего капризного характера. Однако страх не помешал ему выйти одному в город и совершить рискованный поход по злачным местам в попытке отыскать товарища.
Нань Гуацзы поставил его на первое место, в отличие от Го Бао, пожелавшего найти Тянь Цзе, которого и знал-то от силы несколько недель. Как бы Хань Цзишэ ни пытался оправдать или понять Го Бао, колючая обида щипала изнутри и не позволяла так просто отпустить ситуацию.
– У тебя что-то болит, брат Хань? – заметив его унылый вид, осторожно поинтересовался Нань Гуацзы.
Наверное, проявление любого вида заботы для Хань Цзишэ являлось чем-то из ряда вон выходящим; он рос в семье, где объятия были редкостью. Даже отец, несмотря на их тёплые отношения, нечасто обнимал его, не трепал по волосам, не хлопал по плечу. Даже когда у Хань Цзишэ в детстве что-то болело, он не брал мальчика на руки, лишь помогал дойти до кровати, а затем звал няню или свою супругу. Просто говорил, что всё будет хорошо, если он выпьет лекарство и проявит сыновье послушание.
Хань Сюань пусть и не баловал сына объятиями, но относился к нему со всей возможной заботой и пониманием. Чего нельзя сказать о матери, которая будто задалась целью сделать из него дрессированную собаку, а не воспитать человека.
– Помоги мне сесть, – попросил Хань Цзишэ.
Помоги. Слово-то какое… простое в произношении и в то же время невероятно сложное в реализации. Хань Цзишэ уже и не помнил, когда в последний раз из-за слабости просил кого-то о помощи. Сейчас он чувствовал себя раздавленным и морально опустошённым, отчего восприятие сильно притупилось. Когда Нань Гуацзы, придерживая за плечи, помог ему сесть, Хань Цзишэ невольно порадовался, что рядом оказался человек, готовый помочь сориентироваться в нынешнем положении дел.
Хотя тут и без слов оказалось всё понятно. Люди, лежавшие на циновках и рваных кусках ткани под открытым мрачным небом, стали жертвами пожара. Многие из них потеряли дома, а значит, были либо местными жителями, либо теми, кому не посчастливилось очутиться рядом с городской площадью. Среди мужчин, корчившихся от полученных ожогов и травм, наверняка присутствовали работорговцы, которые предпочли бросить рабов в клетках, чем освободить и потерять.
– Многие из этих людей находились рядом с городской площадью, – заметив изучающий взгляд Хань Цзишэ, пояснил Нань Гуацзы. – Сгорело четыре больших квартала, ещё семь пострадало. Говорят, огонь даже перекинулся за стену внутреннего города, но там сгорела только пара деревьев.
«И кому потребовалось устраивать пожар?» – подумал Хань Цзишэ, но что-то заставило его удержаться от вопроса. Здесь определённо творилась какая-то чертовщина, и у него не хватало уверенности заявить, что причиной пожара стал рэкет или войны между группировками работорговцев. Если всё действительно так, то почему тёмный гуй играл с ним? Почему привёл к Тянь Цзе, которому суждено было умереть в огне, а не держаться за тонкую ниточку жизни, которую бы кто-то намеренно не позволял обрезать? И что самое странное…
Перед глазами возникла сцена минувшей ночи: демоница успокаивающе улыбнулась ему, а затем бросилась за тёмным гуем, устроившим пожар. У Хань Цзишэ не осталось сомнений в том, что огненное бедствие устроил именно тот незнакомец в тёмной рясе.
А демоница…
– Я должен найти Го Бао, – отстранённо пробормотал Хань Цзишэ.
– Кого?
– Го Бао. Мужчина, с которым мы очутились в Диюе. Из-за его поисков я и вляпался в эту передрягу.
– Го Бао? – непонимающе переспросил Нань Гуацзы. – Но разве брат Хань не отправился искать госпожу Хань?
– Отправиться-то отправился. Но на рынке работорговцев я столкнулся с Тянь Цзе, тем воином, который был в первом храме. Его… поймали работорговцы, но он успел рассказать, где искать Го Бао. А когда этот дурень решил поиграть в героя и отправился спасать Тянь Цзе… случился пожар.
Возвращаться к ужасным воспоминаниям хотелось меньше всего, Хань Цзишэ тут же накрывала слабость, от которой ныло тело. Ему захотелось поёжиться, и только тогда он заметил, что Нань Гуацзы так и продолжал держать его за плечи. Тонкие пальцы словно одеревенели, крепче вцепившись в руки Хань Цзишэ. Тот обернулся и наткнулся на ошеломлённый взгляд.
– Что ты сказал?
Голос Нань Гуацзы надломился, в глазах промелькнуло странное выражение, в следующий миг скрывшееся бескрайним ужасом на побледневшем лице.
– То, что и сказал.
– Ты… ты же искал госпожу Хань. Хочешь сказать, что сунулся в пожар из-за мужчины, который тебе ни другом, ни родственником не приходится? Что за безумие! Ты же… мог умереть.
Безумие – мягко сказано, но он не мог назвать Го Бао совсем чужим человеком.
– Соглашусь, это было рискованно, но я жив, а Хань И там не оказалось. Хороших новостей всё-таки больше.
Разомкнув, наконец, напряжённые пальцы и отпустив собеседника, Нань Гуацзы опустил голову, отчего стал выглядеть таким затравленным и перепуганным, что теперь настал черёд Хань Цзишэ беспокоиться о его душевном равновесии. Какой всё же ранимый и странный юноша…
– А этот Го Бао, – тихо пробормотал Нань Гуацзы, – он-то хоть жив?
– Не знаю, – честно признался Хань Цзишэ, устало вздыхая. – Надо бы осмотреться. Если он жив, то наверняка где-то здесь.
