без труда запрыгнул на него и прошелся вдоль. Потом пробежался. Потом в два прыжка преодолел его длину. Все это далось ему легко. Все мышцы реагировали на движения охотно и радостно.
Он с удовольствием спрыгнул и направился в преторий. Там в ожидании возвращения Рония Дацима Марк перебрал документы. Отчетность префект лагеря вел отвратительно. Даже его попытки подделать результаты подготовки гастатов выглядели безграмотно. Поэтому, когда Дацим вернулся с кипой свитков, Марк встретил его хмурым взглядом.
– Понижен в должности до центуриона.
– Но… – Дацим едва не выронил свитки из рук.
– Получишь шестнадцать ударов плетью. Вернешь все, что Кальвин заплатил тебе за строительный подряд. И если я узнаю, что ты оставил часть денег себе, пойдешь под трибунал.
– Но я же… все так делают!
Марк стиснул зубы. Дацим действительно не понимал, в чем его вина. В его глазах читалась обида. Префект, кажется, искренне считал себя несправедливо оскорбленным. Нет, это Марка совершенно не устраивало.
– Дацим, – Марк забрал свитки из его рук, – ты лишил гастатов воинской подготовки и этим фактически обрек на гибель. Ты вместе со мной воевал с талорцами, так скажи мне, когда это дикое племя обращает землю в шипы и заливает солдат пламенем, что они должны делать? Канаву копать или посыпать врага цементной крошкой? Твоя беспечность равноценна измене, и твое счастье, что я достоверно знаю, что ты просто недалекий и жадный кретин, а не предатель. Потому что, если бы я видел хоть искру разума в твоем взгляде, я бы распял тебя как талорскую гниду. Я сохраняю тебе жизнь. Ты понял меня, центурион?
– Да, трибун.
– Теперь пошел вон.
Проводив понурого Дацима взглядом, Марк занял свое кресло и принялся изучать свитки. Читать показания дезертиров было излюбленным развлечением старших офицеров. В попытках оправдать свою трусость беглецы изгалялись как могли. Их выдумки стоило воссоздавать на театральных площадях. Полуволки с человеческими руками. Шаманы, высасывающие из живых существ жизнь вместе с тенью. Змеепауки, убивающие взглядом. Сверхталорцы, обрушающие солнце на укрепления. Был ли этот полет фантазии результатом богатого воображения, или же причина крылась в грибах и ягодах, которыми дезертиры питались, пока прятались по лесам, – определить было невозможно. Обычно Марк, как и остальные трибуны, потешался над этими бреднями.
Но сейчас ему было не смешно.
Взгляд Марка быстро скользил по аккуратным записям неизвестного тессерария, который дотошно зафиксировал показания дезертира. Текст сливался в сплошное полотно, из которого Марк выхватывал пугающие фразы. Бледный, светловолосый талорец. Потусторонний голос, который звучал из воздуха. Неестественный, жестокий мороз, всюду следующий за ним. Повязка на шее. Каждая деталь змеей пробиралась под кожу и становилась частью ужаса, который рос и свербил в его груди. Слишком знакомо. Фантазии дезертиров слишком точно отражали его собственное безумие.
Марк отбросил свитки в сторону. Мир вокруг неприятно покачивался. Очертания кабинета казались зыбкими и ненадежными, как в тяжелом утреннем кошмаре, когда ты не уверен, проснулся ты или все еще находишься в тяжелых видениях.
Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. В претории пахло дегтем и металлом. Простые и знакомые запахи приводили в чувство.
Талорцы не владели холодом – Марк видел все, на что способны эти отродья севера. Светловолосых среди них не было. Может, был седой старик с особо хриплым тембром. Ночи в горах холодные. Марк помнил клехтское предгорье и его завывающие пронзительные ветра, от которых болят уши и не гнутся пальцы.
Все это чушь собачья. Мифы и страшилки, которые лишь случайно совпали с его сумбурными воспоминаниями о последнем дне, когда видел Луция. Ему тоже могло почудиться. Все люди боятся одного и того же. Диких зверей и пожара, змей и пауков, холода и чего-то противоестественного, вроде гласа богов. Всем видится одно и то же. Разница лишь в том, что человек разумный не принимает свое безумие за чистую монету.
Марк считал себя разумным человеком. Тита Корвина он считал более чем разумным человеком. Луций не мог выжить после казни. А если и выжил, то остался калекой. Может, его выходил тот ублюдок, которого он выдавал за раба, и Луций теперь сам был кем-то вроде домашней зверушки для этого талорца. Что ж, туда ему и дорога. Ни к нападению на аванпост, ни к смуте в городе Луций иметь отношения не мог.
– Да, Марк. Тебе просто послышалось. С тобой же часто такое случается, правда?
Марк зажмурился. Перед глазами поплыли яркие пятна.
– Будь ты проклят, Луций. Убирайся из моей головы.
– Трибун?
Марк вздрогнул и повернулся к окну. За окном стоял Калеста. Он выглядел немного смущенным и вместе с тем раздраженным.
– Что-то случилось?
– Не из актуального. Ты спрашивал про листья. Я делал обход лагеря и обнаружил один из таких символов на наших воротах. Это… – Он осекся и покачал головой, – это беспредел. Этот лагерь не охранялся даже формально. Символ недовольных на центральных воротах военного полигона. Я предположил, ты захочешь на него взглянуть, прежде чем наши слабоумные гастаты его смоют.
Марк медленно поднялся. Не то чтобы ему хотелось разглядывать творчество черни, но это было поводом вырваться из неприятных мыслей, пока они снова не завели его в болото тревоги и сомнений. А еще Кир наконец оставил казенную речь, и это стоило поощрить.
– Веди. И доложи, что успел сделать.
Он последовал за легатом, слушая его размеренный и стройный доклад. Тот как с бумажки читал – а ведь явно не готовился. На полигоне уже кипела работа. Гастаты собирали припасы и обмундирование, смазывали колеса телег и сортировали оружие. За пару часов Калеста сумел превратить расхлябанную толпу в нечто похожее на солдат. Изумительные навыки. Никто не спрашивал Марка, хочет ли он такого легата, но сейчас ему начинало казаться, что Тит Корвин облагодетельствовал его этим подарком из неясной благосклонности, как и тошнотворным эликсиром из личных запасов. И за это трибун был ему благодарен.
Кир остановился возле ворот и повернулся к Марку.
– Вот. Все листья на стенах города выглядят похожим образом, – сказал он, равнодушно взглянув на изображение, – сейчас в лагере двести сорок гастатов и двенадцать боевых магов. Отбыть из города мы сможем этим же вечером. Списки надежных эвокатов для отряда усмирения я предоставлю к закату. Трибун? Я могу продолжать?
Кир умолк. Он ждал реакции Марка, но Марк едва его слышал. Он смотрел на намалеванный символ. Он так часто видел его в своей прошлой, безмятежной жизни. Он был дорог Марку.
Остролистый плющ, который когда-то украшал фибулы, горловую броню и заклинательский коготь, теперь насмешливо красовался сочной живой зеленью
