сферу и посмотрел на сокола сквозь зеленоватый лед. – Хочешь, чтобы у твоей матушки был виноград? Значит, будет по-моему.
– Угрожаешь?
– Подкупаю.
Голос Айлана звучал весело, но во взгляде не было и тени шутливости. Луций остро чувствовал его въедливую, почти звериную настороженность, и это раздражало. Айлан навязался в это путешествие под благовидным предлогом: нукеры наотрез отказывались подниматься на борт с проводником-эдесцем, и лишь присутствие командира успокаивало их. Айлан же нарочито держался рядом с Луцием, непринужденно общался, даже спарринговал с ним, не боясь ледяных вспышек. Благодаря ему к концу пути даже самые скептичные талорцы прониклись доверием к Даллаху и с интересом слушали его байки о республиканских нравах.
Но сам Айлан… нет, он не доверял Луцию ни на йоту. Подружился, советовался, поддразнивал – и не спускал с него глаз. Удивительное двоемыслие.
Подозрительность Айлана раздражала Луция, как камешек в сапоге, который не ранит напрямую, но все время напоминает о себе. Что он, во имя стихий, видел в Луции? Или не видел? Неужели ему было мало шрамов и искалеченной глотки, чтобы понять: с Эдесом все кончено? Луций посеял там семена восстания, которое рано или поздно разрушит его, как лоза разрушает бетон. Отдал себя Талу, встал рядом с Орхо, строил проклятый зимник для Пыльного Яра. Этого недостаточно? Даже Великий Дух признал его частью севера. А сраные соколы – нет. Что Айлан, что Милош – оба ждали подвоха. Всю жизнь Луций прожил как сын предателя. Он до смерти устал быть чужим. Там – по фамилии. Здесь – без объяснения.
Надоело.
Пусть искренность Айлана и была бы приятна Луцию, он совершенно в ней не нуждался.
– Если Пыльный Яр хочет выжить, он не должен зависеть от прихоти других государств. – Луций щелчком отправил ягоду за борт. – Я здесь без году неделя, а меня уже тошнит от этого позора. С этим пора кончать. У нас будут собственные торговые пути.
– Я не слышу этого вашего звона, как Милош, но готов поспорить, что сейчас ты дребезжишь, как цимбала в руках пьяницы, – хмыкнул Айлан.
Луций оборвал его, опасно приблизив опустевшие пальцы к обветренной щеке и холодно улыбнулся. В паре дюймов от лица Айлана звонко затрещал мороз.
– Мы, кажется, сошлись во мнении, что прежняя дипломатия себя исчерпала.
– Я боюсь, как бы твои эксперименты не сделали нашу жизнь еще хуже.
– Нет, ты боишься не этого, – Луций отстранился и легкомысленно потянулся, разминая мышцы, – ты боишься, что у меня есть скрытые мотивы. Что я работаю на Эдес, на Кагана, вступил в сговор с зенийками или… – Он посмотрел на Айлана с вызывающей улыбкой, чтобы окончательно его взбесить, но тот не поддался. – Но будь это так, я не советовался бы с тобой, прежде чем пойти к Аэду. Думаешь, я коварно манипулировал тобой? – Луций картинно прищурился, изображая сложный мыслительный процесс, а потом грубо ткнул Айлана пальцем в грудь. – Говори прямо, потому что притворной дружбой и вынюхиванием ты меня откровенно задолбал.
Айлан не смутился. Он хмыкнул, потом расхохотался, хлопнул Луция по плечу и увлек его к трапу.
– Не обессудь, такая у меня работа, – проговорил он сквозь смех, а потом чуть сжал пальцы на плече Луция, – но, если выясню, что дерьмовый умысел все же есть, я тебя убью.
– Ты об меня убьешься, – фыркнул тот, обдавая его ладонь беззлобным морозцем. Айлан одернул руку, растер пальцы и приосанился.
– Вызову тебя на честный поединок. Рукопашный.
Луций покосился на его могучую фигуру. Он мог по пальцам пересчитать людей, которые настолько монументально превосходили его в росте и массе. Марк Центо. Гай Корвин. Вартоний. Рядом с такими, как Айлан, Луций чувствовал себя уязвимо. В спаррингах, которыми они развлекались в дороге, ему удавалось укладывать Айлана в лучшем случае один раз из пяти. Сокол Аэда был не только крупным, но и удивительно проворным. А когда кулак размером с твое колено появляется из ниоткуда прямо перед твоим носом, это производит определенное впечатление. Айлан, пожалуй, мог бы раздавить ему череп пальцами. Если бы захотел.
Покрыв трап ледяной коркой, Луций лихо съехал по нему и, на ходу мазнув на запястье ежевичное масло, запрыгнул на одну из лошадей, которых уже успели подвести к саням.
– Человек, который учил меня драться, как-то сказал, что единственный бесчестный бой – это бой, который ты проиграл, – сказал он, махнув на прощание Айлану.
Тот скрестил руки на груди и укоризненно покосился на обледеневшие доски, по которым еще предстояло спускать ящики.
– Не обижай моего хана, Даллах.
– Я обижу всех остальных.
* * *
Луций придержал лошадь, когда до лагеря оставалось меньше двух миль. Вне всяких сомнений Орхо в лагере не было. Дух в тени Луция чутко реагировал на сородича, стремился к Первому, как рвущийся с поводка щенок. Сейчас он тянулся куда-то на восток. Там не было селений. Что делать хану посреди пустоши?
Луций отмахнулся от назойливого трепета Пятого и закрыл глаза. Дышал так, как учила его дышать Рада. Медленно, всем телом, отделяя себя от своей тени, чтобы понять, где заканчивается энтузиазм Пятого и начинается его собственное раздражение. Может, стоит просто доехать до пещер и дождаться Орхо там. Привести себя в порядок, поесть и еще раз продумать все, что он хотел высказать.
А высказать он хотел многое. Слишком долго Луций варился в своих мыслях, чтобы сейчас приехать в лагерь, смириться с отсутствием Орхо и просто его подождать. Подождать, как же. Луций резко развернул кобылу и направил ее к восходящему солнцу. Нетерпение гнало его вперед, словно просоленный хлыст. Нетерпение и трижды перебродившая за время дороги злость.
Лошадь шла певучим галопом, ее копыта четко отбивали ритм по твердой, промерзшей земле. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы рассеянно озарить унылый пейзаж. Луций похлопал кобылу по шее, замедляя ход. Уже близко. Легкий ветер трепал края его халата, бился в лицо слабым запахом сырости.
Он въехал на пригорок и остановился. Внизу, на сером лугу, рассыпались мелкие человеческие фигурки. Мужчины и женщины в плотных шерстяных кафтанах склонялись над густыми зарослями ковыля, ловко собирали серебристые и черные стебли и вязали в снопы. Луцию приходилось видеть жатву и раньше – хлеб, рожь, стога золотистой соломы. Но ковыль? В начале зимы? Это выглядело абсурдно. Впрочем, куда удивительнее было обнаружить среди жнецов знакомую фигуру в пропаленном изумрудном халате. Растрепанный и серьезный Орхо трудился вместе с крестьянами – присев на корточки, он перебирал обрезанные стебли, разделяя их по цвету и оценивая на просвет. Казалось, само это
