Как жаль, что он не так щепетилен.
Если бы Марк не знал достоверно, кто сейчас за дверью, он бы распахнул ее пинком, чтобы схватить Луция – настолько похоже на него звучал Публий Авитус. От слишком знакомых интонаций сдавило ребра. Они заставляли вспоминать, как много раз он слышал эту вкрадчивую, сочащуюся ядом и обманчиво ласковую манеру.
Марк часто слышал разговоры о том, как Луций похож на своего отца. Он не знал, каким был Эдера-старший. Но с двоюродным братом Луция связывало куда больше, чем видели остальные.
Теплая ладонь накрыла его сжатый до боли кулак. Марк вздрогнул. Кир побарабанил пальцами по его костяшкам.
Видимо, Марк слишком близко подобрался к двери или слишком шумно дышал.
– Я ударю тебя, Авитус, – глухо прорычал Гай.
– Ударь, – голос Публия не дрогнул, – и это будет наш последний разговор.
Гай не шевелился.
– Это была моя сестра, – сдавленно процедил Гай, – Тит всю жизнь продавал ее как скотину. Она ни минуты не была счастлива. Ни в браке, ни… вообще. Он позволил убить ее сына.
Марк услышал медленные шаги, скрип ножек кресла по мрамору, а потом… плач.
– Я знаю. Прости, я… – Публий смягчился и дрогнул, – я не знал, что так будет. Я не мог его остановить. Он держит меня за горло и не слушает советов. Я не знаю, как с ним справляться. Однажды он оставит нас в покое.
Марк отвел взгляд от двери.
– Этот разговор не для нас, – он тронул Кира за плечо, тот кивнул.
Но тут прозвучали слова, от которых замерли они оба.
– Нужно избавиться от него.
– Гай, ты не можешь рассуждать трезво… – начал было Публий, но за этим последовал скрип кресла и решительная поступь.
– Могу, – голос Гая Корвина сделался твердым. – Тит утратил контроль над ситуацией. Я просил его прикончить Эдеру тихо – но он захотел сделать из этого представление. И, судя по всему, этот выблядок все-таки выжил. Талия в союзе с Эдерой помогает ему бежать, а Тит решает, что лучшая идея – следить за Центо с помощью мамаши этой самой Талии. И когда эту суку поймали, что сделала Сайна? Конечно, спасла свою дочь. Руками Марка Центо. Как будто такой исход можно было предусмотреть. Ты не согласен?
– Я предупреждал его. Тит сказал…
– Дай угадаю, он сказал, что у младшей шлюхи не хватит мозгов, а старшая у него на поводке, – перебил его Корвин, – все-то у него на поводке. Да вот только государственную тайну Старшей Ветви раскрыл двадцатилетний сопляк, которого он даже прикончить не смог, одна из старейших семей Эдеса убита в постелях, на улицах бунт, половина Сената разбежалась по провинциям, а наступление на север, за которое мы глотки рвали, пошло прахом. А Рубеж как жрал магию, так и жрет, и Мертвая Земля растет каждый день. Он выжил из ума. Потерял хватку, стал самоуверенным. Может, постарел, может, власть поджарила его мозги.
– Что ты предлагаешь? – настороженно спросил Публий. – Неужели ты и правда готов его убить?
Марк почувствовал, как пальцы Кира, сжимающиеся на его кисти, впились в кожу. Он не убрал руку. Это ощущение стало единственной точкой опоры. Марк сосредоточился на нем, на том, как легат застыл, вытянувшись в струну, на его напряженных скулах и негодовании в глазах, потому что в его собственной голове поднимался шторм, с которым он не готов был сталкиваться.
Марк не разбирался в политике. Не хотел разбираться. Солдаты не должны слышать такие разговоры. Политика – это закулисная грязь, всегда обрастающая бахромой слухов, но никогда не выходящая на свет. Это нытье ворчливых стариков о том, как на самом деле устроен мир, которое никто не воспринимает всерьез.
Это яд, который веселит, если его пьют с разбавленным вином в тавернах, но в чистом виде…
– Нет, – послышался упавший голос Гая, – нет, я не могу убить брата.
Публий молчал. В тишине комнаты отчетливо слышалась сдвоенная дробь пальцев по столу.
– Варианты есть, – наконец сказал он. – В этом городе еще остался один разумный политик. Мятеж – хорошее время для новых альянсов. Идем.
Скрежетнуло кресло. Послышались шаги.
Марк не думал. Рефлексы сработали быстрее. Он схватил Кира, оттащил от двери и рухнул на пол. Разогнавшееся от паники сердце било молотом в ноющие ребра. Если сейчас эти двое выйдут и увидят их…
– La vojo de mil paŝoj komenciĝas per la sama, lasu ĝin finiĝi kiam vi paŝas en la malplenon en la sandaloj de la dioj, – донесся приглушенный голос.
Марк выдохнул так резко, что обожгло легкие.
Печать Перемещения. Милостивые боги…
Он перевернулся на спину, раскинул руки, пытаясь выравнять пульс. Мраморный пол холодил затылок, мелкий мусор покалывал кожу локтей. Голова кружилась. Надо было просто лежать, слушать, как в пустых коридорах отражается от стен эхо дыхания.
Кир отполз и сел возле стены, подтянув колени к груди. Он молчал, явно силясь осмыслить информацию, которая на него обрушилась. Взгляд остекленел, пальцы подрагивали, сжимая ткань туники. Легат так и не умылся. Кровь от раны, которую Марк нанес ему полтора дня назад, бурыми присохшими чешуйками покрывала щеку, смешавшись с въевшейся в кожу грязью. Кровь Марка пропитала ворот его одежды, растеклась по шее. Кир выглядел как молодой гастат после первого боя – того, в котором погиб его отряд и в котором он никак не ожидал выжить. Остался цел, но еще не понял, что с этим делать дальше.
Марк привык ко лжи. К тому, что за формальными приказами скрывается второе дно, что закон – это не глыба, а тонкая сеть оговорок и компромиссов, которые трактуются знающими людьми гибко и условно. Он знал, что правила не абсолютны, что слова ничего не значат. Луция казнили за убийство Праймуса, которого он не совершал, но ведь по сути все равно за дело. За измену. Истинное преступление нельзя было раскрывать – так было лучше для Республики. Марка травили каким-то зельем, нарушая первый эдикт Эстаса, но если бы он действительно оказался в союзе с Луцием? Результат оправдал бы нарушение закона. Мир был серым, затянутым туманом полуправды и намеков. Марк принял это, как человек, выросший в торфяном смоге, перестает замечать, что дышит ядом. Он пробирался сквозь этот туман на ощупь, как слепой пес, принимая правила игры, даже если не понимал их и не умел использовать. Жизнь научила смирению. Луций научил.
А вот Кир Калеста не смирился.
Марк смотрел на его бледное, растерянное лицо и вдруг снова почувствовал привкус вины. И отчего-то – зависти.
– Что ты сделал,
