Серебряная Элита - Дани Франсис

Зато Джим – человек надежный. И для меня, и для своих друзей из Сопротивления. Кого он любит, кому доверяет – для тех горы свернет. В прямом смысле. Разве он не поселился в Черном Лесу, потому что не видел иного способа меня защитить?

Но если Джим вас не любит и не доверяет – лучше держитесь от него подальше! Для вас у этого человека найдется больше колючек, чем у кактуса.

– Робби – сын Рейчел Солвей. Его едва не задрал белый койот, тот самый, что и нам досаждал.

– Да уж, у этого чертова гибрида ни стыда, ни совести!

– Ну, койотам тоже нужно что-то есть. В общем, он прибежал прямо на площадь, где все праздновали, вцепился зубами в руку Робби и поволок за собой. Мне пришлось убить зверя, – здесь я запинаюсь: Джим смотрит на меня, прищурившись, явно понимая, к чему дело клонится. Он хорошо меня знает. – Одним метким выстрелом.

Он хмурится:

– Насколько метким?

– Контролер обратил на это внимание. Сказал, что ты хорошо меня обучил.

– Рен! – Мое имя он произносит словно ругательство.

– Прости. Но что я должна была делать – стоять и смотреть, как мальчика едят?

– Да.

– Но ты не позволил мне умереть! – возражаю я.

– Потому что дал обещание твоим родителям. Это другая ситуация.

– Ну… а может быть, я пообещала Рейчел, что ее сын не умрет. Примерно через три секунды после появления койота. Пообещала и выполнила.

– Я не хочу, чтобы ты…

– «…привлекала к себе внимание!» – заканчиваю я сквозь зубы. – Да, я привлекла внимание. Но я уже взрослая. Могу сама о себе позаботиться. На случай, если ты забыл, я работаю на подполье.

Он издает циничный смешок:

– Ты на них не «работаешь». Просто выполнила для них пару мелких заданий. Это ничего не значит.

Я открываю рот, чтобы гневно возразить, но он не дает мне вставить ни слова:

– Ты никогда не была в бою. Никогда не пыталась выжить в городе.

– Я выживала в куда худших местах! – парирую я.

– Ошибаешься. Город – настоящее гнездо гадюк. В Пойнте нельзя терять бдительность ни на минуту. Ни на секунду.

– Но у меня есть преимущество, – напоминаю я, показывая ему свои обнаженные руки. В голосе звучит невольная гордость. Чтобы подчеркнуть свою мысль, перехожу на телепатию: – Видишь? С венами все в порядке. Могу действовать в городе, и никто никогда меня не раскусит.

– Разумеется, детка. До тех пор, пока случайно кого-нибудь не «подожжешь». Интересно, как ты будешь из этого выкручиваться?

При этом напоминании невольно опускаю глаза и потираю бедро. Рефлекторная реакция. Невозможно забыть, откуда у меня этот ожог, – от моего опекуна. Человека, который поклялся беречь меня и защищать.

Было больно. Очень. До сих пор чувствую запах ошпаренной плоти. Теперь понимаю: это ради моего блага – но все же чуть-чуть его ненавижу за то, что он со мной сделал.

– Хватит драматизировать. Я никого не «поджигала» уже много лет, – ворчу я.

И все же он прав. Чаще всего это происходит неожиданно. Много лет я тренировалась до изнеможения, стараясь подчинить себе этот дар, но безрезультатно. Не могу даже объяснить, как именно я это делаю. Первый раз «подожгла» Джима, когда мне было семь. К этому времени мы постоянно тренировались: день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Выходили утром на полянку, садились друг напротив друга, Джим клал свой нож рядом на траву – и приказывал мне: «Открой тропу в мое сознание, войди ко мне в голову и прикажи взять нож. Взять и порезать себе ладонь».

– Давай еще раз, Рен, – приказал он в то утро.

Снова и снова я мысленно повторяла: «Возьми нож, возьми нож!» Но Джим не шевелился.

Наконец я захныкала:

– Не хочу больше! Пожалуйста, хватит!

– Так надо, Рен. Ты должна научиться управлять этой силой.

– Но зачем?

– Если кто-то узнает, что ты умеешь «поджигать», тебя убьют, – в выражениях Джим не стеснялся, даже с маленькой девочкой. Всегда говорил как есть. – Попробуй сказать вслух, – посоветовал он. – Я слышал, иногда это помогает.

И я послушно заговорила:

– Возьми нож, возьми нож…

Снова, и снова, и снова. Эта безрезультатная тренировка страшно мне надоела: я все сильнее злилась, и в мозгу словно гудело что-то, громче и громче – а потом через меня хлынул поток энергии, и вдруг…

Вдруг он взял нож и разрезал себе ладонь, по самой середине.

Я так испугалась, что бросилась в хижину и не выходила оттуда несколько часов.

– Все еще думаешь съездить на неделе в Округ Т? – спрашиваю я сейчас, меняя тему.

Не хочу больше слушать воркотню Джима. Он распекает меня каждый божий день, и на сегодня квота уже исчерпана: с утра я выслушала много горьких слов за то, что забыла выгрести навоз из стойла Келли.

– Да, скорее всего, послезавтра. Если тебе что-то нужно в городе, скажи, я привезу.

– Хорошо, спасибо. И не вздумай уезжать, не попрощавшись!

– Ладно, ладно, – ворчливо отвечает он, и я тут же забываю, что на него злилась.

Однажды, когда мне было десять, Джим пропал на целую неделю. Уехал выполнять задание от Сопротивления. Просто исчез, не сказав ни слова. Попросил отца Таны за мной приглядеть. Семь дней спустя вернулся – и, похоже, вправду не мог взять в толк, за что я так на него обижена. Весь день я с ним не разговаривала, а к вечеру он пообещал никогда больше не уходить, не попрощавшись.

Джим – человек жесткий, но я знаю, что меня он любит. Конечно, он себе желал совсем иной жизни. Но пятнадцать лет назад он, тридцатилетний полковник, дезертировал из Структуры и выбрал жизнь вечного беглеца, чтобы позаботиться о пятилетней девочке, которую пообещал беречь и защищать. Бросил все: карьеру, дом, друзей. Ради моих родителей – и ради меня. И свое обещание выполнил.

– Ладно. Пойду спать, – он поднимается с кресла. – Спокойной ночи, пташка.

Я улыбаюсь в ответ на это ласковое прозвище:

– Спокойной ночи.

У себя умываюсь, раздеваюсь, ложусь в постель – и снится мне не славный парень, с которым я провела вечер, а самодовольный и грубый, но такой красивый незнакомец.

_______

С первыми лучами солнца отправляюсь на конюшню, чтобы оседлать свою любимую аппалузскую кобылу. Можно было бы взять внедорожник, он быстрее, но ездить верхом куда приятнее.

– Привет, красавица! – здороваюсь я и глажу ее по спине. У Келли чудесная расцветка, темно-коричневая в белых яблоках, а в больших влажных глазах отражается моя улыбка. – Ну что,