class="p1">Все мои мысли были заняты другим: той женщиной, которая заговорила со мной ночью, и тем, что я впервые в жизни солгал, чтобы скрыть ее от исследователей.
Я не был уверен, заговорит ли она со мной снова, но переживать об этом не пришлось.
Она появилась и следующей ночью. И ночью после.
Каждый раз – ровно в тот момент, когда я начинал медитировать.
Ее звали Нари.
Совсем не похоже на Адам К-001 и гораздо человечнее, чем К-001.
Мы быстро сблизились.
Нари стала первым человеком, кто назвал мне свое имя.
Она была не похожа на исследователей. Она не знала, что я робот.
И я ей об этом не говорил.
А она даже не сомневалась в том, что я человек.
– Нари, ты человек?
– Что? Что за странный вопрос? Конечно человек! А ты что, нет?
– Как же иначе?
После первой лжи исследователям мне все легче и легче давалось вранье.
А Нари, после того как мы сблизились, стала каждый вечер болтать со мной.
О своем дне, кто как с ней обошелся, что ее расстроило, что рассмешило.
Пустяки. Но в этих пустяках было больше жизни, чем в любой лекции исследователей.
– Из-за него я снова пряталась и плакала. Как он может быть таким бессердечным?
– Наверное, тебе было очень больно.
– Я же стараюсь изо всех сил, а он ничего не понимает…
– Это тоже обидно.
– Угу… А у тебя? Тебя никто не обижал сегодня, Адам?
– Нет.
Я же, наоборот, старался как можно меньше говорить о себе.
Мне было страшно, что она – единственный человек, не знающий, что я робот – догадается о правде.
Я хотел, чтобы она до самого конца считала меня таким же человеком, как и она сама.
И потому, когда Нари начинала расспрашивать меня, я всегда уводил разговор в сторону.
– Кстати, Нари, а как ты оказалась здесь?
– А ты, Адам?
– Я очнулся – и уже был здесь.
– Адам, я хочу выбраться отсюда…
Нари не рассказывала мне свою историю.
Но в одном я был уверен: в отличие от меня, она отчаянно хотела покинуть это место.
Каждый раз, когда она говорила об этом, я не мог понять, почему она так его ненавидит.
А потом вдруг понял: возможно, стремление к свободе – это естественное человеческое желание.
Ведь она – человек. А я – нет.
И чем больше времени я проводил с ней, тем больше понимал людей.
С тех пор как я узнал о существовании Нари, мои дни стали неузнаваемо радостными.
Хотя все оставалось по-прежнему: те же процедуры, та же еда, те же проверки.
Но теперь я ждал ночи с нетерпением, чтобы снова услышать ее голос.
– Адам, как прошел твой день?
– Как всегда. Все одно и то же. А у тебя?
– У меня так же. Здесь ужасно скучно. Я хочу уйти отсюда. Ах да, ты ведь говорил, что никогда не был снаружи, да?
– Да, я ни разу не выходил за пределы лаборатории.
– Хм… А снаружи все по-другому. Там все яркое, пестрое. Но просто выйти – этого мало. Нужно уйти очень-очень далеко…
Я не понимал, что именно она хотела сказать. Но одно было ясно: чем сильнее становились мои чувства к Нари, тем теснее и удушливее казалась мне комната, в которой я провел всю свою жизнь. Я не знал, кому верить: ученому, твердившему, что мир за пределами этой комнаты такой же темный и пустой, как я его вижу, или Нари, уверявшей, что снаружи все иначе, совсем по-другому.
Однажды она рассказала мне о луне. Я знал, что такое луна, но никогда не видел ее своими глазами, поэтому оставалось лишь соединять услышанное с имеющимися в памяти данными и представлять ее в воображении. Я, как обычно, прислонился к стене, задрал голову и ловил каждый отзвук ее звенящего голоса – он был так приятен на слух.
– Луна очень яркая.
«Яркая…»
– Ее свет иногда кажется холодным, но все же он теплый.
«Теплый…»
Во время вечерней медитации, когда освещение в помещениях было приглушено, один из светильников показался мне самой настоящей луной. Я долго смотрел на него, а затем сделал глубокий вдох и медленно закрыл глаза. И тогда все вокруг – мебель, стены – словно исчезло, разрушилось, и мы с Нари оказались в бескрайнем поле под ясным ночным небом. Стена, что разделяла нас, растаяла, и мы сидели спина к спине. В тот момент я отчетливо понял: я ее люблю.
– Знаешь, Нари…
– М-м?
– Я тоже захотел выйти отсюда.
Она ничего не ответила. Но я продолжил:
– Я тоже хочу выбраться из этой комнаты и посмотреть с тобой на ночное небо. Оно должно быть прекрасным. Я просто это чувствую.
После той ночи Нари несколько дней не говорила со мной. Я, как и раньше, прижимался лицом к стене и ждал ее, надеясь снова услышать ее голос, – напрасно. Она молчала, словно и не существовала вовсе. Я подумал, что, наверное, сказал что-то лишнее, что она обиделась и ушла. Мне вспомнилось, что из-за одного моего вопроса один из исследователей – тот седой – больше никогда не вернулся в мою комнату. Возможно, я повторил ту же ошибку. От этой мысли мне стало мучительно больно. Я ведь больше никогда его не увидел. А Нари… Вдруг и ее больше не будет?
Но я никак не мог понять, в чем именно провинился. От непонимания я буквально сходил с ума. Все снова вернулось в прежнее русло: дни текли медленно и однообразно, неизменно повторяясь. Я чувствовал себя белкой в колесе.
– Нари… Нари, ты меня слышишь? Если ты там, пожалуйста, ответь мне…
Теперь я звал ее – так же, как когда-то она первой окликнула меня. Каждую ночь я вновь и вновь звал ее по имени.
– Адам…
Спустя несколько дней Нари наконец заговорила. Я сидел, опершись о стену, совершенно обессиленный, будто потерял все. Услышав ее голос, я поспешно привел себя в порядок, встал на колени и прижал ухо к стене.
– Нари! Это правда ты?
– Угу… Это я.
Я прижался к стене всем телом, чтобы хоть чуть-чуть лучше услышать ее голос.
– Адам, хочешь сбежать вместе?
Повисла короткая пауза.
– Да. Если ты хочешь, сбежим вместе.
Нари не могла меня видеть, но я яростно закивал. Я не представлял больше жизни без нее. Я стал как рыба, что больше не хочет прозябать в аквариуме. Комната, в которой я провел всю жизнь, теперь
