хотя бы камерами!
— Я не думал, — снова опустил взгляд тот. — Ну а теперь эта надпись. Думаю, это связано.
Да как пить дать связано!
— Ладно, — вздохнул я. — Если этот Владислав живёт в Аткарске, есть у меня один человек, который легко узнает его адрес. А если нет, будем говорить с Бородиным. Но это всё явно не сегодня.
— А сегодня что? — тряхнул головой Гриша.
— Сегодня домой, — ответил я. — Хватит с нас ночных приключений. Расходимся.
Спорить они со мной не стали. Вадик пошёл в свою сторону, а мы с Гришей к себе. На нашем этаже разошлись по квартирам, и я отправился спать.
Утром проснулся, сделал зарядку, принял душ и отправился на работу. И на половине пути меня внезапно догнал Бумагин. Один, без матери, что само по себе являлось грандиозным событием.
— Саня, привет! — радостно воскликнул он.
— Доброе утро, — кивнул я. — Ты один на работу идёшь?
— Да, — гордо закивал он. — Один, представляешь! Я иду один!
Было видно, что это событие для него действительно важное.
— Поговорил с ней, значит? — спросил я.
— Да, — отозвался Илья. — Как ты мне и говорил. Спокойно, без обвинений, с благодарностью в начале и с конкретным предложением в конце. Я сказал: «Мама, я тебя очень люблю. Ты для меня сделала всё, что только может мать сделать для сына. Я благодарен тебе за каждый день моей жизни. Но я уже взрослый человек, мама. И не могу больше жить так, как мы живём. Мне нужно своё пространство. Не потому, что я тебя разлюбил. А потому, что я тебя люблю и хочу, чтобы у нас обоих была своя жизнь».
— И что она? — уточнил я.
Недавно я всё-таки проводил с Алевтиной Романовной отдельный небольшой разговор, объясняя ей то, что объяснил и Илье. Поэтому мне было интересно, сработало ли это.
— И она согласилась! — воскликнул Илья. — Конечно, разговор был долгим. Но она слушала меня, а я её! И в итоге мы договорились пожить отдельно!
Огромный прогресс, я такого даже не ожидал. Но двусторонняя работа дала свои плоды, и это было просто отлично.
Это была победа.
— Она сказала ещё, — продолжал Илья, — что и сама об этом думала. Но боялась мне об этом сказать первой, потому что решила, что я расценю это как отвержение. Представляешь?
— Бывает, — кивнул я. — Часто бывает. Люди, которые любят друг друга, иногда сидят годами в одной и той же ловушке.
Мы пошли дальше.
— И как вы договорились? — спросил я.
— Она хочет дом снять, — ответил Илья. — Сейчас к лету ей в радость будет в огороде копаться. А я останусь в квартире и снова буду один! Я смогу слушать музыку по ночам.
— Даже не думай, — усмехнулся я. — Больше никаких ночных Ранеток.
— Обещаю, — хмыкнул Илья. — Сань, спасибо тебе. Я тебе очень благодарен. Удивлён, что после всего… Ты для меня столько сделал. Спасибо!
— Рад, что смог помочь, — кивнул я.
Правда был рад, что у Ильи всё налаживается. Неплохой парень, который просто в какой-то момент придумал себе войну со мной. А войны никакой и не было.
Мы прошли немного молча.
— Сань, — внезапно сказал Илья. — Я знаю, что ты собираешься уходить.
Да уже все знают. Я кивнул.
— Я не буду спрашивать почему, — добавил Илья. — Но… Лично я хотел бы, чтобы ты остался. Ты здесь нужен, Саня. Таким, как я или как твои пациенты. Ты наш якорь. И если этот якорь исчезнет, нам станет плохо.
— Спасибо за приятные слова, — сказал я.
Илья кивнул и больше не проронил ни слова.
Мы дошли до поликлиники, коллега пошёл по каким-то делам в стационар. А я вошёл в холл.
И попал в самую гущу событий. По коридору первого этажа на полной скорости нёсся незнакомый мне мужчина в белом халате. Ему было лет тридцать, в очках, с короткими волосами. За ним, с топотом, который можно было слышать с улицы, нёсся Шарфиков. А в руке у Стаса был тонометр, которым он явно не давление собрался мерить.
— Я тебе покажу! — орал Шарфиков. — Я тебе сейчас прямо здесь покажу!
— Ребятки, аккуратнее на повороте! — невозмутимо комментировал этот процесс стоматолог Измайлов.
Пациентов было пока немного, но смотрели они на всё это с явным удивлением.
— Вчера скрылся от меня, но сегодня я тебя поймаю! — гневно добавил Шарфиков.
Ёлки-иголки. Я шагнул вперёд и схватил Шарфикова за плечи.
— Вдох-выдох, — строго сказал я ему.
— И мы опять играем в любимых, — второй мужчина остановился сам и теперь пытался отдышаться. — Стасян, ну правда, чего же ты так?
— А вы кто? — поинтересовался я у мужчины.
— Ренгачев Евгений Сергеевич, — представился тот. — Я врач-стоматолог.
— Второй врач наш, — добавил Измайлов, подходя ближе. — Ну… Весёлый парень, скажу так.
Я тяжело вздохнул. Уже начал догадываться, в чём дело.
— Это он тебе сказал про гибкость суставов и лампочку? — спросил я у Шарфикова.
— Он, — закивал тот. — В том-то и дело, что он! Сказал, что лампочку можно вытащить! Что это миф! С каменным лицом говорит, мол: «Конечно миф, Стасик, лет в десять каждый второй пробовал, и все вытаскивали. Ты что, не пробовал? Серьёзно, попробуй, ничего не будет». А я, идиот, поверил!
— Так думать надо было, — невозмутимо заявил Ренгачев. — Если мозгов наблюдается отсутствие, то не вали на здоровую голову. Я тебе мог сказать, что зубы надо через колоноскопию лечить, поверил бы?
Шарфиков снова рванулся вперёд, но я его удержал.
— Так, Стас, прекрати, — сказал я. — Не грози стоматологу тонометром. В чём-то он прав: даже если он тебя развёл, ты мог подумать своей головой. Но в остальном, Евгений Сергеевич, не правы вы. Стас вчера мог получить осколки стекла в ротовую полость. И это было бы из-за вашей глупой шутки.
Почему все в поликлинике так любят шутить эти странные шутки?
— Да я же не серьёзно, — заявил Ренгачёв.
— Это не важно, — строго ответил я. — Больше так не шутите, пока не убедитесь, что люди
