Елена Прекрасная и город на крови - Янина Олеговна Корбут

– Потому что я в нём сейчас и сижу, – улыбнулся я.

– Нет, Ванька, ты точно будешь лечить. Не тела, так души. Есть в тебе эта искра Божья.

– А мне всё время кажется, что не справлюсь…

– Всё получится, когда начнёшь отдавать энергию хорошим мыслям, а не подкармливать страхи. Вот, я тебе передам бабушкину тетрадь. Она тут записи делала. Думал, прочитаю, пока буду лежать, да никак…

– Ничего себе! Такая толстенная! – я принял из рук деда тяжёлую тетрадь в коричневой обложке.

– Тут она несколько общих сшивала. Писала о своих родителях, о себе, о маме твоей, пока та маленькой была. О том, как мы жили. Когда твоя мама замуж вышла, она и перестала писать. Сказала, теперь наше дело – внуков нянчить. Если честно, я до конца прочитать так и не смог. Каждый раз слёзы наворачиваются. Что с меня взять… Старый – что малый. Пусть у тебя будет. Может, когда-нибудь осилишь.

– Дед, ну хоть ты меня не бросай…

– А я и не брошу. Я так, на всякий. Ну всё, беги. Сафронов сегодня дежурит, он за мной присмотрит. Чаю с ним попьём вечерком. А сейчас у нас обед будет. Там повариха знаешь какая! Мне всегда двойную порцию гречки кладёт. И в теплице хорошо полей, слышишь? Жара такая стоит, сушь…

– Не волнуйся, прямо сейчас и поеду! – заверил я, прикрывая дверь палаты.

На самом деле я собирался ещё заскочить домой за Скалли. Сел в автобус, притулился щекой к стеклу и стал просматривать бабушкину тетрадь. Решил, что непременно прочитаю всё от корки до корки, а пока просто открывал страницы наугад. Интересно, как бабушка вспоминала родную Мологу, которая сейчас и мне стала намного ближе. Я родился в тот день, когда её навсегда покрыло водой, и видел в этом особый символизм.

«Я всё помню, видела своими глазами. Была девчонкой, когда пришлось покинуть малую родину навсегда. Но даже сейчас так и не научилась говорить о Мологе в прошедшем времени.

Наш город расположен на берегу Волги и на устье Мологи, а по ту сторону реки – заливной луг. Там часто стоит туман. Неописуемо красиво. Я помню всех соседей, слева направо – Гайдуковы, Масловы, слева – моя подруга Тоня, рядом глухая Семёновна, старуха, всё время на лавочке сидела. Конечно, я тосковала по Мологе, особенно первые годы…»

Листая жёлтые, остро пахнущие пылью и стариной страницы, я ловил себя на странном ощущении. Все эти люди, о которых писала бабушка, соседи, друзья, знакомые врачи, воспитатель в детском саду, которую особенно любила маленькая мама, продавец из местного продуктового, все они, скорее всего, уже мертвы. Сердце наполнялось жалостью и тоской по ушедшему времени. Оно казалось далёким и оттого особенно прекрасным. Так я с детства с трудом мог смотреть старые фильмы, особенно если знал, что актёры уже умерли. Их смерть как будто стирала, делала неважным всё то, что они играли на камеру. Тогда внутри меня всё сжималось. Хотелось черпать жизнь ложками и чтобы она никогда не кончалась. Очень сильно хотелось.

Прочитал я про покупку первого телевизора, про то, как дед, работая участковым, часто получал благодарность самогонкой. И как бабушка, сражаясь с зелёным змием, выливала её в раковину. Описывала она и свой огород, смешно перечисляла имена куриц, которых мама таскала в дом и устраивала им чаепития. Целая жизнь пронеслась перед глазами в виде коротких, но ёмких очерков. У бабушки было хорошее чувство юмора. Открыв тетрадь ближе к концу, я вдруг увидел интересную запись.

«Не знаю, что и думать. Сегодня я случайно заметила у спящей Танечки странного вида картинку. На затылке под волосами. Не успела рассмотреть, она проснулась. На мои вопросы не ответила, умоляла не рассказывать отцу. Думаю, она сделала эту наколку где-то в пионерском лагере, потому что перед её отъездом мы мылись в бане, и ничего такого на её затылке не было. Как она могла додуматься сделать такую жуть на коже – ума не приложу. Может, какие-то подружки подбили… Она же медик, знает об опасности наколок… Попробую потом ещё раз поговорить с дочкой. Не хочу на неё давить. Она и так последнее время стала очень замкнутой…»

Молчаливый труп

Ничего себе… У мамы, оказывается, была татуировка! Понятно, что под волосами её сложно было заметить, а волосы у неё всегда были длинные. Появилась ли эта картинка после работы в лагере? Что она могла означать?

Единственным человек, который мог что-то про это знать, был профессор Скачков. Да, он просил не обращаться к нему, но меня просто распирало изнутри. Сделав звонок, я узнал, что на кафедре его сегодня не было. Секретарша сказала, что профессор приболел. Я представился его заочником-дипломником, и умолил назвать адрес, чтобы бросить работу в почтовый ящик.

Через двадцать минут я уже шагал по улице Парковой между длинными домами, вокруг которых росли высоченные деревья. Когда-то тут и правда был парк. Квартиры в этом районе до сих пор ценились.

Я вглядывался в номера домов, пытаясь отыскать двенадцатый. Вскоре он действительно появился. Но первым, что я увидел у второго подъезда, была милицейская машина. Я насторожился и непроизвольно замедлил шаг. Двое мужчин в штатском о чём-то беседовали с жителем подъезда. То, что он житель, я определил по мусорному ведру в руках. Ещё один мужчина в форме, склонившись над чем-то, лежащим за лавочкой, взволнованно постукивал ногой. Вокруг лавочки уже толпилось человек пять зевак, поэтому увидеть что-то конкретное я не мог. У первого подъезда курил мужик в шортах и с голым торсом. Судя по отсутствию интереса к лавочке, он уже увидел всё, что хотел, а теперь презрительно взирал на зевак.

– Не подскажете, что там случилось? – спросил я у него.

– Человека машина сбила. Капитальный ремонт дороги, будь он неладен. Теперь все через наш двор объезжают, у соседки собаку сбили на прошлой неделе, а теперь вот…

– Ужас, конечно. Мне как раз во второй подъезд надо пройти. Пустят?

– А тебе кто нужен?

– Профессор Скачков, он у нас преподаёт.

Мужик глубоко затянулся и как-то странно на меня поглядел. Затушил сигарету о край мусорки и пробормотал:

– Его и сбили… Жалко старика. Сразу насмерть, сказали. Если бы мужик крепкий