Ознакомительная версия. Доступно 122 страниц из 811
рассказы. Рассказы предназначались для иллюстрирования сухого исторического материала. Но почему-то получились слишком однобокими. В них людей старого мира резали, вешали, сжигали живьем, сажали на колья, морили газом и давили гусеницами. И ничего хорошего и доброго написать не получилось.
«Потому что рядом с каждой Жанной Д’Арк всегда есть свой Жиль де Рэ. И его поступки, в отличие от ее — это правда, а не вымысел».
Словно поднимаясь из земли, вырастали на горизонте нерезкие, сглаженные временем вершины. Поднимались, прежде чем исчезнуть в дымке. Словно хозяева, вставшие из-за стола, чтоб проводить дорогого гостя.
«Может, все живое — действительно помарка? — думал старик. — Плесень, наросшая за холодную сырую ночь на каменной стене древнего Стоунхенджа. Выглянет солнце, подует свежий ветер — и не станет плесени. А обтесанные камни простоят еще тысячи лет, а потом еще десятки миллионов будут лежать, погружаясь в осадочные породы графства Уилтшир. Почему? Для чего?»
Сшивая нити разорванных судеб, плача без слез о мертвых и скорбя о еще живых, изможденный человек на склоне лет вспоминал все свои жизни и думал о теории квантового бессмертия. Каждый миг вселенная дробилась, и от нее отпочковывались новые миры. В этих мирах он миллионы раз умирал, был взорван, сожжен, съеден, расстрелян, зарезан. Но каждый раз оставался тот вариант вселенной, где он все-таки выжил, даже если вероятность этого была один к миллиону. Но сейчас он исчерпал все варианты.
Разве что, подумал он, пришельцы в этот самый день открыли бы людям свое существование и подарили бы уцелевшим вечную жизнь. Но там высоко никого нет. Ни бога, ни инопланетян.
Если подумать, война убила даже тех, кто выжил. Ведь, разрушив цивилизацию, она лишила даже самых долгоживущих из его поколения шансов на практическое бессмертие, которое уже могло бы стать реальностью.
Пока он был один, он не боялся. Но именно тогда, когда Данилов обрел семью и дом, появился страх. Не потому, что шоу закончится и исчезну «Я» — неповторимый и единственный. Просто потому, что очень не хочется расставаться. И нет большой разницы, умираешь ты или умирают близкие тебе люди — с ними все равно больше не увидеться.
Бога нет с вероятностью девяноста два с половиной процента. И даже оставшиеся семь с половиной не дают повода для оптимизма. Ведь всесильное существо вряд ли могут волновать проблемы насекомых.
Но надо жить, надеясь, что это еще не конец. В этой мысли не трусость, а огромная любовь к близким тебе людям и даже к чужим. К тем, кто сломался и сдался, и к тем, кто сумел сохранить в себе искру. К живущим и умершим.
Один журналист подсчитал, что к середине века в социальных сетях большинство аккаунтов будут принадлежать мертвецам. Если бы он знал, насколько окажется прав.
И, сидя на жестком сидении их единственного грузовика, глядя на то, как исчезают вдали родные холмы, держа руку жены, которой стало лучше — и даже не думая о том, что эта ремиссия может быть последней — Александр вдруг ощутил всеединство. Общность себя со вселенной, как крохотного звена цепочки: от сгустков органических веществ к высшим существам из света и энергии, которыми его потомки когда-нибудь станут.
Он сделал все, что от него зависело. Старался по мере своих сил уменьшать энтропию. Все последние дни у него из головы не уходили слова их умного и начитанного православного батюшки на похоронах Демьянова. О том, что бог обязательно соберет нас из тех же атомов, из которых мы были сотворены.
Может, и не бог. И может, не из тех же. Но надежда есть всегда, и надо быть глупцом, чтоб упиваться мыслью, что ты уходишь навсегда.
Вокруг них, с почтением пропуская машину вперед, ехали без строя и порядка самовольные переселенцы. Люди — всех Данилов знал в лицо, но некоторых уже не помнил по именам — приветствовали их, махали руками. Бывшие автоприцепы стали теперь рессорными телегами, куда впрягли покладистых невысоких лошадей.
У каждого мужчины была винтовка, у каждого десятого «Калаш». Советской, российской сборки и даже «гаражной», самодельной. Видел бы гениальный конструктор свое детище, прослезился бы. Наверняка в это самое время такие же штуки, изображенные когда-то на гербе десятка государств, вытачивали напильником умельцы на всех континентах, и это знание будет труднее вытравить из памяти, чем книгопечатанье.
Автоматы, впрочем, применялись редко, из-за редкости и дороговизны патронов. Да и нелегально они у них находились. Богданов не дозволял колонии иметь автоматическое оружие, и до поры до времени они делали вид, что слушаются.
Но теперь это потеряло смысл. Данилов подумал, что формально они ничего не нарушают. На дворе снова была эпоха, в которую личная преданность значила гораздо больше, чем такие сложные понятия, как патриотизм. А они сохраняли верность правителю до последнего.
К тому же Владимир ни разу открытым текстом не запрещал им сниматься и уходить. Просто Князю, как за глаза называли Богданова в последние годы, и в голову не могло прийти, что они уйдут — из орбиты последнего цивилизованного государства в пустошь. В никуда. На юг.
И хотя вокруг звучало слово "Алтай" как обозначение направления их движения, Данилова это в заблуждение не вводило. Не к Заринску и даже не в обход него они шли.
Просто для них «Алтай» было синонимом слова «юг». С таким же успехом они могли называть так Африку или Индию. Впрочем, так далеко они не планировали забираться.
Переждать бы смуту… и снова можно восстановить контакты. Так Александр утешал себя.
Он посмотрел на сына. Да, вожак недалеко ушел от своих одногодков-дикарей. В своих "приключениях", как называл Андрюша дальние вылазки, первую из которых он предпринял без спросу еще в шестнадцать, он иногда забирался далеко, но удивительно мало знал о мире. Например, с трудом верил, что есть другие языки и люди с другим цветом кожи, а когда Данилов рассказывал ему про негров, только смеялся: «Эт они не моются, поди, вот и черные».
Рядом Тигр начал отчитывать вождя киселевских, сына того самого Боксера и тоже знатного бойца, за то, что его люди явились с опозданием. Тот отбрехивался, потом глаза его налились кровью, и Александру казалось, что они сейчас сцепятся, как звери, но все обошлось. Выпили по рюмке, и соседи заняли свое место в потоке.
Где-то в кузове Гоша пел одному ему понятную песню, чавкая попутно пирогом. Песня была печальная и заунывная. Одна из тех, которую он слышал в раннем детстве,
Ознакомительная версия. Доступно 122 страниц из 811
