к этому ведут? Взять хотя бы Эйнара: посвятил жизнь созиданию и милосердию, а самого себя спасти не смог…
За этими тяжелыми думами она просидела несколько дней затворницей, не желая есть, не в состоянии уснуть. И наконец решила податься к храму, где имела право общаться с духами и открывать путь в иной мир. Получив благословение старших жрецов, Майре умылась, надела легкое белоснежное платье и вновь поднялась по винтовой лестнице.
Темные пряди, в которых за время беременности прибавилась седина, легко колыхались в такт складкам платья, словно чередующиеся черные и белые перья чайки. Но в этот раз Майре не обратилась в птицу, а просто бросилась вниз. Страх и тоска оставили ее, было только предвкушение свободы — от материнского наследия, долга, несбывшихся надежд и загубленных жизней, которые помимо воли множились в памяти и сновидениях.
Однако едва погрузившись в темные воды забвения, Майре почувствовала, как некая сила выталкивает ее наверх и больно, без жалости хлещет по щекам. Затем ей насильно открыли рот и вместе с грубым, болезненным поцелуем вдохнули заряд энергии, держащий на плаву.
Перед ней был Кэй, без куртки, в одной мокрой рубахе, прилипшей к крепкому телу. Женщина, едва опомнившись, уткнулась ему в грудь и всхлипнула.
— Почему, Кэй? — прошептала она. — Почему? Я могу все на свете, кроме того, что может любая неграмотная, глупая, ленивая баба! Так зачем это все, зачем?
— Ничего, Морская Дева, мы что-нибудь придумаем, — ответил Кэй, когда Майре немного успокоилась и отдышалась. — За грань тебе еще рано спешить, уж поверь моему опыту.
Ведьма с недоверием посмотрела на него, но подчинилась, когда он велел ей плыть за ним к маяку. Там Кэй проводил Майре в комнату, где она порой отсыпалась после долгих странствий в людском мире и опасных ритуалов, хранила любимые наряды и украшения, вела дневник, где были обозначены все жертвы ее чар. И конечно, предавалась блаженству с демоном-инкубом, который когда-то лишил ее девственности во время инициации молодых жриц. С тех пор Майре сменила множество любовников, принадлежащих к человеческому роду, но среди духов смерти Кэй всегда был у нее единственным. И судя по всему, он дорожил этим, насколько умел.
Майре приняла ванну, сменила промокшее платье на роскошный халат из темного бархата, высушила и расчесала волосы, подвела глаза сурьмой и подкрасила губы перед зеркалом. На душе немного полегчало, и она мысленно поблагодарила великого Азазеля, который научил женщин украшать себя и тем самым побеждать боль, завоевывать души, судьбы и целые государства. Впрочем, Кэй определенно был его потомком…
— Ты согрелась? — послышался вкрадчивый шепот за спиной.
— Я люблю холод, ты же знаешь, — откликнулась Майре и обернулась к демону. Он кивнул и протянул к ней когтистые руки, затем поднял и отнес к ложу, застеленному шелком винного цвета и восточными расшитыми подушками. Майре улеглась, облокотившись на них, а Кэй навис над ней, раздвинул складки халата и стал исследовать все ее болевые точки, скопища тоски, отчаяния и бессильной злости. Сначала он размял ее плечи и руки, чтобы снять телесную усталость и напряжение. Затем бережно провел кончиком языка по векам, собирая невыплаканные слезы, припал губами к груди и избавил от первого, уже ненужного молока, покрыл живот мягкими прохладными поцелуями, погасившими отголосок боли.
Избавляя ведьму от страдания, он питался сам, и с годами они все больше нуждались друг в друге. Только Кэй мог утешать так изысканно и развязно, только Майре могла насытить демона смерти больше, чем несколько простых душ, съеденных без остатка, и при этом остаться живой.
Он с кошачьим изяществом провел языком по внутренней стороне ее бедра, и тут Майре не вытерпела.
— Возьми уже меня наконец! — воскликнула она и потянула Кэя к себе за рубашку. Инкуб невозмутимо улыбнулся и стал избавляться от одежды. Майре уже пылала от нетерпения, глядя на его безупречно сложенное тело с белой кожей, украшенной тонкими узорами на запястьях и плечах. И наконец он подался вперед, дал ей сомкнуть ноги на его талии и стал двигаться в такт их единому дыханию. Майре растворилась в их пламени, сжигающем людские мысли, заботы и суету, и оставшийся пепел развеялся с последними неистовыми толчками демона-соблазнителя.
Содрогнувшись и утерев последнюю блаженную слезу, Майре вытянулась на подушках, пока Кэй рядом повернулся на спину. Он, как и всегда, выглядел совершенно безмятежным.
— Ну что, тебя отпустило, Морская Дева?
— Да, Кэй, я все поняла, — тихо промолвила Майре, — но пока не хочу об этом говорить. Может быть, погуляем?
Инкуб ответил ей озорной улыбкой. Окончательно скинув халат, Майре подошла к распахнутому окну и через мгновение выпорхнула уже чайкой, а вслед ей вылетел большой черный баклан с горящими золотом глазами. Они пустились парить над бескрайними водами забвения, в которых отражались осколки разных судеб и целых миров, будто живописные полотна. На одном из них морские разбойники делили добычу с корабля, разбившегося о скалы, на другом средневековый европейский аристократ подавал гостю кубок с ядом, на третьем юная восточная девушка резала себе горло над трупом возлюбленного-самурая, на четвертом голодные грифы летали над деревенькой, вымершей от холеры. Чайка и баклан запечатлели себя на каждом полотне, словно посланцы и бесстрастные зрители.
Также они побывали в тех пространствах, где зарождались ураганы, чудовищные волны, изнуряющий зной и прочие стихийные бедствия. Порой Кэй разрешал Майре подсмотреть, на какой город или деревню в этот раз выпадет жребий мироздания. Но сейчас она была сосредоточена на своем, и еще немного покружив над волнами, демон мысленно позвал ее к маяку. Мелькнув во тьме сверкающей кометой, чайка последовала за бакланом, и вскоре они вернулись в покои, где стали одеваться и прихорашиваться.
Теперь Майре взяла себя в руки и, облачившись в вечернее платье — такое же черное с серебром, как излюбленный наряд Кэя, — вышла вместе с ним в зал, где часто гостили уважаемые жрецы. Кэй подал Майре кубок с золотистым вином, немного пригубил сам, не сводя с подруги глаз. Она неспешно пила и смотрела на огонь в камине, который так же питался душами, как и прочие обитатели маяка.
— И что все это означало, Морская Дева? — наконец спросил Кэй. — Тебе стоит напоминать, что у нас за подобные выходки наказывают похлеще, чем в людском христианстве? Ты служишь богам — им и решать, когда оборвать твою жизнь, в соответствии с гармонией мироздания! Конечно, я тебя не выдам,
