особняка, в раздраженном виде сел в машину и уехал.
Лингард же в скором времени тоже вышел на улицу, приказал Аксельбауму нас построить. Мы быстро построились и теперь смотрели на оберштурмбанфюрера в ожидании новых вводных.
— Ну что, бездельники, соскучились по старине Лингарду? — спросил он совершенно панибратски. — И я по вам, засранцам, тоже. Но теперь все будет иначе. Вы узнаете, что такое — настоящая служба! Вы узнаете, что такое настоящая слава!
Мы продолжали поедать Лингарда глазами, совершенно не понимая, чего он еще от нас хочет. А он прошелся вдоль шеренги и вдруг скомандовал:
— Курсант Штрайх, выйти из строя.
Генрих вышел, повернулся к нам лицом.
— Курсанты, все вы знаете нашего товарища курсанта Штрайха, — сказал Лингард. — Несмотря на скромный рост и телосложение он показал себя мужественным бойцом и отважным, надежным товарищем. Однако состояние здоровья не позволяет ему больше нести ту тяжелую нагрузку в операции «Дар Богов». Поэтому я спрашиваю вас, его товарищей. Кто сможет заменить его в опасной, но очень важной миссии посланника?
Ну, удивил. Что еще скажешь? Вообще-то, когда Маус говорил об уступке дара, я думал, что речь идет о взрослом человеке. Почему же это предлагается нам? Но еще больше меня удивили Феликс и Лотар. Один промолчал, второй поднял руку. И этим вторым был Лотар.
— Я готов, господин оберст! Курсант Гейнике.
— Отлично, Лотар! — улыбнулся Лингард. — Я не зря верил в тебя.
— Ты что, сдурел? — сказал я, когда Лингард скомандовал нам разойтись и удалился к себе в кабинет.
— Так надо, — ответил Лотар.
— Ты даже не представляешь, что там тебя ждет, — попробовал объяснить я, хотя уже понимал, что Лотара не переубедить.
— Вдвоем мы справимся, — просто сказал он.
Утром Аксель представил нам нового преподавателя. Тот самый монах, отец Бруно прямиком из Ватикана. Из какого-то древнего монашеского ордена.
— Будет вести у нас теологию, — сообщил староста.
Священнослужитель скромно поинтересовался, кто из нас — католик.
Все кроме нас с Лотаром подняли руки. Даже Миихаэль. Правда, Феликс тут же заявил, что он католик только по рождению. Ибо крещен в католическом храме, но верит только в фюрера. К нему тут же присоединился Аксельбаум примерно с тем же посылом. А тут Михаэль вспомнил, что он — все-таки протестант и даже, возможно, лютеранин. Его мамаша ходила в лютеранскую церковь.
Монах с кроткой улыбкой кивнул и сказал, что любая вера — прекрасна. Главное, чтобы она была искренней, от души. И он постарается нам это доказать.
Мы уже собрались идти в учебный зал слушать лекции по закону божьему или учить латынь, но монах нам объявил, что занятий до обеда не будет, благословил нас крестным знамением и ушел. Мы, представленные сами себе, разбрелись по усадьбе, и я решил сразу проверить, вернулась ли вольница и на выезд из школы? Но нет, охрана там осталась прежняя, и старший на воротах сразу потребовал предъявить пропуск. Понятно, будем знать.
Я не знаю, специально доктор Маус позвал меня, чтобы я позвал в лабораторию Генриха, или я просто под руку ему в коридоре подвернулся? Но в лабораторию к Маусу Генриха привел именно я. Лаборатория находилось в старом флигеле как раз за хоздвором, где стояли в бывшем амбаре наши велосипеды. Я постучался, доложил, что курсант Штрайх доставлен, хотел было сразу уйти, но Маус, уже облачившийся в белый халат и шапочку, меня остановил и поманил пальцем внутрь. Признаться, лаборатория впечатлила. Очень много мудреных приборов непонятного мне назначения. Большинство — электрические. А вот это было странно, с электричеством в Севилье было хреновато. Свет был по четыре часа в сутки — не больше. Но по тарахтению дизеля под окнами я понял, что здесь свой генератор.
В центре лаборатории стояла такая фигня для лежачих. В ее передней части была мощная на вид установка с дыркой как раз для головы. Видимо, для томографии мозга или для чего-то подобного. Сверху на установке была прикреплена блестящая металлическая плита. Смотреть на это было не сильно приятно — уж больно смахивало на гильотину. И особо было не приятно, что засунуть голову в эту дырку собирался Лотар. Он уже сидел здесь, обнаженный по пояс и на все смотрел с интересом. Для Генриха же было приготовлено специальное кресло, похожее на зубоврачебное. При нем имелась круглая металлическая сетка под размер головы.
— Пауль, это хорошо, что ты тоже здесь. Мне для эксперимента как раз нужен помощник, лаборант, — сказал Маус.
— А чего нужно делать? — спросил я.
— Ничего особенного. Просто по моей команде дернуть вот этот рычаг — указал мне доктор Маус на железку с эбонитовым шаром на конце.
— Извольте, дерну, — сказал я.
Доктор улыбнулся и принялся за Генриха, усадил его в кресло.
— Еще не поздно все отменить, — сказал я Лотару тихонько, когда доктор отвернулся к Генриху, прилаживая сетку ему на голову.
— Нормально все, — сказал Лотар также тихо. — Мы с Генрихом обо всем договорились.
Ну раз договорились…
Лотар по команде Мауса улегся на стол и осторожно ввел свою безрассудную голову в отверстие устройства. Оно тихо загудело. А Маус достал из-под стола метроном, поставил его на табуретку перед Генрихом и запустил. Начало тикать.
— Генрих, ты хочешь избавиться от своего дара, который принес тебе столько мучений? — проникновенно спросил доктор Маус.
— Да, — ответил Генрих.
— Ты хочешь передать этот дар своему товарищу Лотару?
— Да.
— Ты добровольно передаешь свой дар своему товарищу Лотару?
— Ты действительно хочешь отдать свой дар…
Эти однообразные почти повторяющиеся вопросы под монотонное тиканье метронома и меня, кажется, ввели в какой-то ступор. Я неожиданно обнаружил, что сижу на стуле, ничего не понимая, а Маус стоит надо мной и орет мне прямо в лицо:
— Дергай за рычаг, Пауль! Дергай!
Я дернул. И только потом сообразил, что доктор вполне мог бы и сам дернуть. И еще я заметил, что крохотные лампочки в железной полусфере на голове Генриха разом мигнули, а Лотар на столе содрогнулся, словно в судороге и почему-то громко рассмеялся.
Маус похлопал нас по щекам, каждому заглянув в глаза и сказал, что мы в норме, что мы свободны.
Мы вышли на улицу.
— Ну что, получилось? — вдруг спросил Генрих Лотара.
— Не знаю, —
