— Но чем я могу быть полезен? Я простой помощник редактора в мелком журналишке. И откуда вы знаете про мои отношения непростые и про Эдика?
— А ещё весьма умный и практичный человек. А должность ваша как раз плюсом, — не сдавался голос с акцентом. — Поверьте, мы много чего знаем, а узнать про какого-то там Эдика совсем пустяк. Так вот! Нам необходим качественный сбор информации. Нет-нет, не государственных тайн и прочей белиберды, как вы, наверное, себе нарисовали. Информации другого плана. Информация об одарённых людях, интересных нововведениях и открытиях по тем или иным причинам не имеющая возможности прорваться в мир. Кто как не жёлтый журнальчик получает её первым. Только и всего Соломон Израилевич. Только и всего дорогой! Кто как не вы уже на этапе поверхностного ознакомления сможет отделить и откинуть обычные восемьдесят процентов брака в данной сфере. Записывайте телефонный номер и адрес электронной почты. По ним будем держать постоянную обратную связь. — Подытожил голос с акцентом и надиктовал обещанный номер вместе с почтовым ящиком.
— Что же мне всё-таки практически делать? — все ещё с непониманием спрашивал Соломон Израилевич.
— А ничего особенного! Интересуйтесь, спрашивайте, подслушивайте. Если что интересного нароете, пишите, звоните. В вас верят! Если что стоящее ухватите, непосредственно живое участие в этом проекте за безграничным финансированием и получите. А теперь вынужден попрощаться, в одной только Москве ещё более сотни человек обзвонить намерение имею. До свидания!
В трубке зазвучали гудки, так что Соломон Израилевич попрощаться и не успел.
Далее Соломон Израилевич отложил книжку и размышлял. Не совсем верилось Соломону Израилевичу во что-то конкретное. Подозревалось что это розыгрыш. Однако розыгрыш очень как бы странный получался. И отбросил тогда Соломон Израилевич непонятное подальше. Переключился непонятно зачем к неприятному утреннему чиху. Пожалуй, думай Соломон Израилевич про этот отвратительный чих поменьше, всё бы и обошлось. Но вот почему-то засел этот чих упорно в голове. Да так упорно, что к двенадцати часам Соломон Израилевич взял, да и затемпературил. Сперва слабенько затемпературил, градусов эдак тридцати семи и пяти не более того. Но вот далее поползла температура вверх. Очевидно, это было, и плохо сказывалось, прежде всего, на самочувствие. То в жар кидало Соломона Израилевича, открывал тогда он окно. То морозить начинало, закрывал тогда он окно и кутался под двойным одеялом. Лекарств от подобного рода симптомов, к сожалению, у Соломона Израилевича не было. Так и не зашёл Соломон Израилевич по пути домой в аптеку. Забыл. Бежать в аптеку теперь было поздно, да и не было сил. Оставалось, одно — попытаться уснуть. Вот как раз это при увеличивающемся жаре, получилось весьма скверно. Сознание на пороге сна вошло в изменённое состояние. Но не бредовые галлюцинации поймал Соломон Израилевич в текущем неприятном состоянии, возникшем из-за жара. Нет-нет! Надоедавший весь день женский голос в правом полушарии мозга вот было то первое, что услышал Соломон Израилевич на пороге входа в сон.
— Соломончик! Дорогой мой! Душа родная! Только без истерик, побереги сердечко. Ведь как чувствовала моя упругая попка быть беде. Ей Богу, прознали паразиты про тайник! Скорее проверяй, а уж затем в полицию и только в неё, — плаксиво запричитал женский голосок.
И Соломон Израилевич в полубредовом состоянии, обливаясь градом пота, с трясущимися руками принялся освобождать вход к тайнику. С ужасом и глазами навыкат Соломон Израилевич с третьей попытки подцепил шляпку и открыл крышку. Все свёртки казалось, были на месте. Немного придя в себя, Соломон Израилевич стал поочерёдно их извлекать и проверять. Две шкатулки так же были целы и невредимы, а три мешочка которые уже не входили на расстояние вытянутой руки, и чтобы их извлечь, нужно было тянуть их за верёвочку, так и они были там в глубине. Их Соломон Израилевич даже не стал вытягивать. Лишь подёргал за верёвочку, убедившись, что на другом конце её имеется то, что надо. Соломон Израилевич сел на пол и с облегчением вздохнул. Фу ты бля! Надо же такому померещиться. Так срочно в кровать и спать! Скрыв тайник, Соломон Израилевич кое-как добрёл до кровати и рухнул на неё. Морозило, а потому укрылся и только закрыл глаза как опять.
— Ну что ты Соломонушка, дорогой ты мой человечек, мешочки на верёвочке-то не проверил! Неужели же постеснялся или поленился? А зря! Естественно эти жулики из-за стены всё сразу хапать не стали. Я бы на их месте поступила точно так же. Помаленьку бы тащила из самых дальних мест. Так оно менее всего заметно и дольше не вскроется. А когда вскроется они уже туту. На другом неизвестном адресе, — ещё более участливо пыхтел женский голос.
И снова повторение не такого, уж лёгкого, как казалось бы процесса. Процесса с передвиганием и поднятием комода, отрыванием плинтусов и оттягивания линолеума. И это всё как в лихорадке трясясь, а в один момент даже в глазах помутнело. Вот они любимые мешочки, извлечены! Бережно, несмотря на тряску в руках, Соломон Израилевич выкладывает содержимое на пол, и под светом настольной лампы просматривает. Вроде бы всё цело. Это же надо, какая собака! Что со мной творится то! А меж тем уже в жар кинуло Соломона Израилевича, и кое-как завуалировав тайник, прежде чем обрушиться на кровать, открывает он окно. Пять минут спокойствия. Вроде дела налаживаются. Кажется, вот-вот заснёт Соломон Израилевич. И снова!
— Нет, ну ты прости меня конечно дорогуша Соломон Израилевич, однако я ещё ни разу в своей жизни не ошибалась! Камешки-то, камешки из Таиланда контрабандой тобой ввезённые по возвращению с отдыха в собственном желудке. Можешь ли ты, поручится, что видел их сейчас в одном из мешочков. Дело тебе говорю. Свистнуты камешки. Тю-тю! Нету больше камешков. Хоть и немного их было, а жалко! — продолжал доставать женский голос.
— О Боже! Избавь меня! — Соломон Израилевич перевернулся на другой бок, правое ухо, накрыв подушкой. Тогда к делу подключилось полушарие левое мужское.
— Правильно не слушай её драгоценный ты мой Соломончик! Нашёл, кого слушать! Сразу бы меня спросил, а то развела тут сопли да слюни. Ничего внятного сказать не может, бибикает ерунду всякую. Гоняет больного человека, туда-сюда почём зря, — вступил в беседу хрипловатый мужской голос.
— Это я-то сопли развожу?! Это я-то слюни?! Это я ничего внятного сказать не могу?! Да ты посмотри на себя! Кто ты вообще такой-то? Ничтожное левое полушариешко с одной извилиной и той прямой, не более того! Соломонушка мне не последний человек. Ужели я его больного буду зря гонять. Проверь Соломонушка на месте ли камушки. Точно тебе говорю, профукал ты камушки! — с плаксивого тона женский голосок преобразился в немного агрессивный и обиженный.
