только встроенные контакты силовых линий. Сейчас Тимоти перебирал детали, каждую очищал и протирал до блеска. Проверял на признаки износа. Тереза сидела на его койке, прислонившись к стене пещеры и подтянув колени, а Ондатра мирно похрапывала рядом. Ремонтный дрон притаился на краю темноты, в его выпученных черных глазках мерещилась обида: почему Тимоти не оставил ремонта ему.
– Я не сердитая, – сказала Тереза. И, поразмыслив, поправилась: – Я за собой не замечаю, чтобы сердилась.
Тимоти перебросил ей защитные темные очки и показал, чтобы надела. Она надела и прикрыла рукой глаза Ондатре, чтобы ее не ослепило. Через несколько секунд в глазах зелеными звездочками взорвались искры. Терезе нравился едкий металлический дым сварки.
– Штука в том, – громко, чтобы было слышно за ревом аппарата, говорил Тимоти, – что гнев бывает всего двух видов или около того. Или сердишься, потому что чего-то боишься, или от бессилия.
Аппарат щелкнул и смолк.
– Можно? – спросила Тереза.
– Можно, снимай.
Без очков пещера показалась светлее прежнего. Глаза подстроились к темноте, несмотря на интенсивность вспышки. Почесывая за ухом Ондатру, Тереза слушала дальше.
– Если ты… не знаю. Если ты, к примеру, испугаешься, что твой отец не такой человек, каким ты его представляла, ты можешь рассердиться. Или если испугаешься, что некому прикрыть тебе спину. Вроде того сопляка.
– Его зовут Коннор, – сказала Тереза и все-таки улыбнулась.
– Ну да, я о нем, – согласился Тимоти. – Или если ты испугаешься, что он выставит тебя в глупом виде перед своей командой. Вот тут ты рассердишься. А если тебе пофиг, жив твой старик или помер? Если тот сопляк и твоя команда для тебя ничего не значат? Не будешь ты сердиться. Или по-другому. Ты хочешь, чтобы что-то заработало. Налаживаешь проводку. Провозилась четыре часа, и вроде все правильно, и тут что-то погнется в руках, и начинай сначала. Ты тоже рассердишься, но не от страха. Тут другое.
– Так ты, значит, – с издевкой проговорила Тереза, – видишь меня испуганной и беспомощной?
– Вот-вот.
Забыв о насмешках, Тереза обняла коленки. Это никак не складывалось с тем, кем и чем она себя видела, но что-то в ней потянулось навстречу его словам. Было в них что-то знакомое. Как будто случайно увидела свое отражение под совсем новым углом. Завораживающе.
– И что с этим делать?
– Хоть бы я знал, Кроха. Мне не приходилось.
– Ты никогда не сердишься?
– Из страха – никогда. Не помню, когда я в последний раз чего-нибудь боялся. Бессилие больше по моей части. Но у меня была подруга, медленно умирала у меня на глазах. И я ничем не мог помочь. Тогда от бессилия я стал злиться. Нарывался на драку. Но у меня была еще одна подруга – она меня привела в чувство.
– Как?
– Исколошматила всмятку, – сказал Тимоти. – Это помогло. А с тех пор не бывало ничего такого, из-за чего стоило бы выходить из себя.
Он покатал на ладони блестящий серебристый конус величиной с большой палец и поморщился.
– Что не так? – спросила она.
– Сопло инжектора малость пообтрепалось, – объяснил Тимоти. – Я бы мог обточить. Только тогда дрожжевую кашку придется не столько есть, сколько пить.
– Ты так много времени потратил на эту штуку.
– Позаботься о своих инструментах, и они позаботятся о тебе.
Тереза откинулась к стене. Камень холодил лопатки. Температура в глубине пещеры держалась на уровне средней для климатической зоны. Масса камня над головой сглаживала дневные и ночные пики – и даже летние и зимние отклонения. Умом Тереза это понимала, но прочувствовала только в пещере у Тимоти. Здесь всегда было прохладно в жару и тепло в холода.
– Знаешь, одинокий мудрец на вершине горы – это уже штамп, – сказала она, улыбаясь, чтобы он не подумал, что она язвит. – И вообще, мне нечего бояться.
– Скажем, убийц с ядерными зарядами в кармане, – предложил Тимоти, вставляя инжектор в гнездо.
Тереза расхохоталась, и Тимоти, помедлив, тоже улыбнулся.
– Если меня кто и убьет, так доктор Кортасар, – сказала Тереза.
– Да? Это как же?
– Да нет, шучу. Я понаблюдала за Холденом – помнишь, мы говорили. И подслушала его разговор с доктором Кортасаром.
– О чем же? – лениво поинтересовался Тимоти.
Тереза задумалась. О чем, собственно, они говорили? Лучше всего запомнились слова Кортасара, что природа пожирает младенцев, и как Холден посмотрел в камеру. Но там было что-то и о ее отце.
Она вздохнула, собираясь ответить, и тут воздух заклокотал в горле и в легких, как будто миллиарды камушков размером с молекулу бились о мягкие ткани. Ее дыхательная система была пещерой внутри пещеры Тимоти, и Тереза остро осознавала сложность собственного тела и соответственную сложность окружающих ее пещер. Жилы и щербины стен распались на части и сгладились. Гравитация стремилась притянуть ее к полу, а изумительно сложный танец электронов пола и собственного тела отталкивал назад. Она успела еще задуматься, не отравлена ли, а потом сознание захлестнула облегающая сложность воздуха и своего тела, и невидимые границы растворились и больше не отделяли ее от мира.
Беспокойно тявкнула Ондатра. Тереза в какой-то момент незаметно для себя мешком осела на койку. Тимоти стоял, очень сосредоточенно смотрел куда-то и совсем забыл о своем процессоре. Ремонтный дрон странно поскуливал и вроде бы с трудом держался на ногах, шатался как пьяный.
– Это не только со мной, а? – спросил Тимоти.
– Похоже, что нет, – согласилась Тереза.
– Ага, ясно. С тобой хорошо, Кроха, но сейчас тебе надо бежать домой.
– Что это было? Здесь что-то с воздухом? Надышались испарений?
– Нет. – Тимоти за руку поднял ее с койки. – С воздухом порядок. Тут что-то другое. И, возможно, случилось со многими, так что они с перепугу начнут проверять, где все, кто для них важен, и ты будешь первая. Так что нечего тебе здесь делать.
– Не понимаю… – начала она, но Тимоти уже тянул ее вперед, к устью пещеры. Пальцы его сомкнулись у нее на запястье, как клещи. Лицо ничего не выражало. Таким он ее пугал. Ондатра с лаем бежала следом, словно хотела о чем-то предупредить.
На открытом воздухе все пришло в норму. То странное ощущение уже представлялось ей дурным сном или мелким происшествием. Пугала только реакция Тимоти. Подняв голову, он осмотрел небо и кивнул сам себе.
– Ладно, Кроха. Давай домой со своей зверюгой.
– Я вернусь, как только смогу.
Она сама не знала, зачем вздумала его успокаивать.
– Хорошо.
Все дело в том, как он это сказал. Как будто уже не думал о ней. Взрослые не впервые отвечали ей так – вежливо соглашаясь, но мыслями находясь
