— Великолепно, — сказал Бёртон. — Мы можем добраться туда завтра, и у нас будет целый день на то, чтобы уговорить капитана Иоанна принять нас к себе.
Хотя Бёртон и казался уверенным, сам себя он уверенным не чувствовал. Если его план не сработает, ему придется вести «Снарк» через район, занимаемый племенем Оскаса, да еще днем, так как ночи тут безветренные. Предупрежденный сигнальной системой, что корабль приближается, вождь будет ожидать его со всем войском. Бёртон чувствовал, что ему лучше было бы повернуть обратно вверх по течению после того, как он разделается с вождем и его конвоем, и оставить их владения за спиной. Правда, в этом случае колесный пароход мог пройти мимо «Снарка», и Бёртон потерял бы шанс побеседовать с его капитаном.
А пока не будем заботиться о дне завтрашнем, ибо планы человеческие на будущее надежны не более, чем планы мыши. Пусть завтрашний день сам заботится о своем[116]. Но невзирая на эти утешительные соображения, Бёртон очень беспокоился.
Большинство местного населения составляли голландцы XVI столетия, тогда как меньшинство — древние фракийцы плюс небольшой процент людей из разных мест и разных эпох. Бёртон встретил, например, некоего Флемминга, который будто знавал Бена Джонса и Шекспира среди прочих знаменитостей. Они как раз беседовали, когда некий незнакомец присоединился к их обществу, собравшемуся вокруг костра. Это был белокожий человек среднего роста, худощавый, черноволосый и голубоглазый. С минуту он постоял, внимательно всматриваясь во Фрайгейта. Затем улыбнулся во всю ширь и подбежал к нему.
— Пит! — заорал он по-английски. — Пит! Ради бога, Пит! Это я — Билл Оуэн. Пит Фрайгейт, клянусь Богом! Это ж ты, в самом деле ты, Пит!
Фрайгейт страшно удивился.
— Да? — сказал он. — Но вы, вы же… как, вы сказали, вас зовут?
— Билл Оуэн! Ради бога, ты же не мог забыть меня — Билла Оуэна, старого друга! Ты, конечно, выглядишь немного иначе, Пит. Я и то сначала глазам не поверил. Ты не такой, каким я тебя помню!
— Билл Оуэн! Я тебя тоже сначала не признал, ведь сколько прошло времени!
После этого они кинулись в объятия друг друга и стали беспорядочно болтать, мешая слова со смехом. Когда они наконец перестали обниматься, Фрайгейт представил Оуэна:
— Это мой школьный приятель. Мы знакомы друг с другом начиная с четвертого класса начальной школы. Вместе ходили в Центральную Высшую школу города Пеории, да и потом еще несколько лет дружили. Когда я наконец осел в Пеории после мотания по стране, мы, бывало, нередко встречались с ним то тут, то там, но не слишком часто, поскольку у каждого была своя жизнь, и мы вращались, можно сказать, в разных кругах.
— Оно, конечно, так, — сказал Оуэн, — но я все равно в толк не возьму, как это ты меня не узнал сразу. Впрочем, и я как-то не был уверен, что это ты. Я помню тебя немного другим. Нос у тебя стал подлиннее, глаза зеленее, рот не такой широкий, а подбородок будто покрупнее. Да и голос… ты же помнишь, как все дразнили тебя, что он у тебя точная копия голоса Гэри Купера? А теперь он звучит совсем иначе, чем мне помнится. Ну и память у меня стала, а?
— Да черт с ней, с памятью. Ты ж знаешь, Билл, у меня-то она никогда не блистала. Кроме того, мы друг друга помним людьми среднего возраста и пожилыми, а теперь мы такие, какими были в свои двадцать пять. Кроме того, на нас нет тех костюмов, которые мы носили раньше, а тут еще шок — это ж настоящий шок: наткнуться на кого-то, кого знал раньше. Я так прямо обалдел!
— Да и я тоже! Я глазам не поверил! Слушай, ты же первый человек из наших времен, которого я тут встретил!
— А ты у меня второй, — сказал Фрайгейт. — Но то было уже тридцать два года тому назад, да и парень, которого я тогда повстречал, не из тех, с кем приятно увидеться!
Это, подумал Бёртон, должно быть, был тип по имени Шаркко. Чикагский издатель научной фантастики в твердых переплетах. Он надул Фрайгейта в какой-то довольно сложной сделке. Дело тянулось несколько лет, и в результате писательская карьера Фрайгейта была почти что погублена. И вот одним из первых людей, с которыми Фрайгейт встретился после воскрешения, оказался этот Шаркко. Бёртон не был свидетелем встречи, но Фрайгейт не раз рассказывал, как он отомстил за себя, расквасив этому парню морду.
Сам Бёртон встретил только одного знакомого по Земле, хотя знакомых у него там было множество, к тому же разбросанных по всему миру. Без этой встречи он тоже мог обойтись. Тот человек был одним из носильщиков в экспедиции Бёртона, направлявшейся на поиски истоков Нила. На пути к озеру Танганьика (Бёртон и его спутник Спик были первыми европейцами, которым предстояло это озеро увидеть) носильщик купил себе рабыню — девочку тринадцати лет. Она была слишком слаба, чтобы продолжать путешествие, поэтому носильщик отрубил ей голову, не желая, чтобы кто-нибудь другой владел ею.
Бёртон в это время отсутствовал и не мог предотвратить убийство, да и вообще не имел права наказать убийцу. Тот мог делать со своей рабыней все, что угодно, по праву. Зато Бёртон мог наказать его за другие поступки, например за лень, за воровство, за потерю груза, и он порол носильщика бичом каждый раз, когда такая возможность ему предоставлялась.
Оуэн и Фрайгейт уселись у костра и, попивая самогон из лишайника, принялись вспоминать былые времена. Бёртон заметил, что Оуэн, по-видимому, помнит события и имена друзей лучше, чем Фрайгейт. Это было удивительно, так как память у Фрайгейта была отличная.
— Помнишь, как мы, бывало, ходили на сеансы в киношки «Принцесса», «Колумбия», «Аполло»? — спросил Оуэн. — Помнишь ту субботу, когда мы решили выяснить, сколько картин мы сможем высидеть за один день? Мы отсидели двойной сеанс в «Принцессе», потом двойной в «Колумбии», тройной в «Аполло» и еще ночной в «Мэдисоне».
Фрайгейт улыбнулся и кивнул. Но выражение его лица говорило, что он ничего этого не помнит.
— А еще было время, когда мы смотались в Сент-Луис с Элом Эверхардом, Джеком Диркманом и Дэном Дубиным. Кузен Эла приготовил нам несколько девочек… все это были сестрички-медички, помнишь? Мы отправились к кладбищу… как же оно называлось?
— Будь я проклят, если помню, — ответил Пит.
— Да, но ты не забыл, как ты и та сестричка разделись и ты гонял ее по всему кладбищу, а потом прыгнул через плиту, упал, запутался в венках и сильно поцарапался об эти шипы и розы. Ручаюсь, что уж этого-то ты не забыл!
Фрайгейт смущенно улыбнулся:
— Разве такое забудешь?
— Н-да… это полностью выдуло ветер из твоих парусов! Да и все прочее тоже. Ха-ха!
