Стрелы, выпущенные по высокой траектории, обрушились на канониров, не имевших на себе никаких доспехов, и мешали их работе. Сцепившись с «Ласточкой» абордажными баграми, кошками и дреками, воительницы, ловко и бесстрашно, забрались на борт вражеского корабля и вступили в бой. Одни из них рубились секирами; другие пустили в ход метательные ножи и копья; третьи, заняв удобные позиции, без промаха били из луков. Мои бойцы, осушив весла, выбрались на верхнюю палубу и открыли стрельбу из заранее заряженных и расставленных вдоль бортов многолучевых арбалетов. В ложе такого арбалета не было отдельных стреловодов, а существовал один глубокий желоб, куда укладывался пучок из трех стрел. Тетива снабжалась специальной накладкой из толстой кожи или бронзовой полосы, название которой переводится с джурджени, как «ковш». Другие бойцы, перебравшись на вражеский корабль через борт, пустили в ход короткие мечи. Экипаж «Ласточки», атакованный врасплох, оказать достойного сопротивления не сумел. Кроме топоров на короткой деревянной рукоятке, метательных копий и ножей, гребцам и матросам сражаться было нечем. Мало кто из них имел щиты и приличные доспехи.
Ограниченное пространство верхней палубы, заставленное военными грузами, не позволяло им в полной мере использовать свое численное превосходство. Большая часть команды гребцов противника в рукопашном бою вообще не участвовала, а наблюдала за происходящим, бестолково столпившись у трапов на нижней палубе. И только взвод гоплитов, остававшийся на борту «Ласточки» после высадки десанта, попытался организовать сопротивление. Прикрывшись щитами и ощетинившись копьями, они заняли у фок-мачты круговую оборону, но после того, как мои матросы, перебравшись на артиллерийскую площадку на баке, развернули в их сторону пушку и разожгли фитиль, предпочли сдаться на милость победителя. Тем временем «Стриж» снялся с якоря и попытался протаранить «Эсмеральду» бушпритом, стянутым медными обручами, и для ускорения хода даже поднял на обеих мачтах паруса. Сильное встречное течение проявило свое коварство, и «Стриж» промахнулся — проскочил мимо «Эсмеральды» буквально в трех саженях, обломав при этом об ее корпус с десяток весел. Пройдя пару сотен метров вглубь каньона, «Стриж» попытался развернуться на 180 градусов. При совершении этого маневра его матросы не успели вовремя убрать с бизань-мачты треугольный парус.
То ли рея у них надломилась, то ли лебедку заело, но в результате этой оплошности, «Стриж» резко накренился, зачерпнул правым бортом воду, и внезапно перевернулся вверх дном. Оверкиль произошел настолько неожиданно, что участники абордажной схватки остановили рукопашный бой и несколько минут, молча, наблюдали за тем, как «Стриж», словно большое опрокинутое корыто, беспомощно колышется на волнах. Из экипажа «Стрижа» спаслись немногие, — в основном палубные матросы. Гоплиты, одетые в тяжелые доспехи, выбраться на берег вплавь не смогли. Полторы сотни гребцов, находившихся на нижней палубе, еще какое-то время могли жить, пока вода полностью не вытеснила из корпуса перевернувшегося судна воздух. Течение вынесло потерявшую управление «Ласточку» и сцепившуюся с ней «Эсмеральду» из речного ущелья, и вскоре оба судна сели на каменистую мель в ста метрах от западной береговой линии. В результате удара о дно «Ласточка» получила пробоину, и у нее отвалился киль. «Эсмеральда», благодаря фальшкилю и меньшей осадке, практически не пострадала, если не считать сломанного кормового руля. С помощью длинных шестов, найденных на захваченном корабле, галеру удалось с мели довольно быстро снять. Для замены руля потребовалось больше времени, но и с этой задачей мои люди справились за короткий срок. Наши потери были минимальные: один убит, десять получили ранения различной степени тяжести. Погибшего звали Меркурий. Он был родом из Альхона и считался одним из лучших матросов «Клементины». Во время абордажной схватки ему было положено прикрывать меня большим овальным щитом, и он принял на себя, наверное, десяток метательных ножей и копий, пока его самого не сразила стрела арбалетчика, прятавшегося в пустой бочке из-под моченых яблок. Это произошло уже после начала массовой сдачи экипажа «Ласточки» в плен, поэтому, вытащив убийцу Меркурия из укрытия, его немного поколотили, но пощадили. Противник потерял десять убитыми и человек тридцать получили тяжелые ранения. Корабельный врач «Ласточки» Моисей-хан и судовой священник Назарий попросили разрешения переправить всех тяжелораненых на ближний берег, чтобы оказать им посильную помощь.
Посоветовавшись с Сансарой, я предоставил им две шлюпки с гребцами.
Тех, кто из-за кровопотери подавал самые слабые признаки жизни, воительницы доставили на берег на носилках, пройдя вброд по мелководью, и даже поделились перевязочным материалом из своих индивидуальных медицинских пакетов. Капитаном «Ласточки» оказался некто Шелом-хан из Сиракуз. Этот моряк среднего возраста и непримечательной внешности мне был совершенно неизвестен. Капитан подполз ко мне на коленях, умоляя сохранить ему жизнь. Вслед за капитаном подобным же образом изъявили покорность старший помощник в чине лейтенанта, боцман, мичман и командир взвода гоплитов. Мне эти пленные были совершенно неинтересны. Я требовал найти Виктора-хана. Наконец, они его привели: с сильными ожогами на руках и в одежде, безнадежно прожженной и пропахшей порохом.
— Кто это тебя так изукрасил? — спросил я, указав жестом на глубокий рваный шрам, проходящий через все лицо, по диагонали от левого виска.
— Твой братец Банзай-хан нагайкой. Кто же еще? — ответил пленный на мой вопрос.
— Настя и детишки, которых я ей сделал, надеюсь, живы и здоровы? — спросил я, раскрыв тайну ее беременности. Разве я виноват в том, что природа наделила меня способностью любить и глубоко проникать в душу и в тело женщины, да и сама донна Анастасия заранее меня предупредила, когда у нее открывается «женское окно». Его ответом на мой вопрос были страшные ругательства. Опуская нецензурные выражения, он сказал мне, примерно, следующее:
— Слушай, ты! Я не знаю, кто ты: вампир, оборотень или человек, пришелец или ушелец, — но я должен тебе сказать: «Я тебя давно раскусил и я тебя ненавижу за то, что ты обрек меня на нестерпимые душевные муки. Ты — самодовольный и похотливый козел, а я вынужден страдать за все: за свою жалкую шкуру, за судьбу близких мне людей и даже за будущее человечества».
— Человек! Это — звучит гордо! — некстати заметил я.
— Ах ты, сука!!! — закричал он и сделал попытку вырваться из рук матросов, которые помнили его еще по «Клементине».
