сразу удивило благостное выражение его лица. Я ожидал гнева, огорчения или растерянности. Альберто увидел в нем угрозу раньше меня. Он вскрикнул и попытался оттолкнуть меня в сторону. Но Квинтана шагнул вплотную и развернулся всем телом. Его локоть ударил меня в переносицу со звуком, с каким трескается винный стакан под ногой – одновременно резким и глубоким.
Я перевернулся набок, не помня, как очутился на полу. Руками прикрывал разбитое лицо, но не касался его. От прикосновения боль усиливалась. Кровь стекала по щеке и впитывалась в воротник. Крики слышались издалека – а оказалось, примерно с четырех метров. Альберто и двое людей Фонг скрутили Квинтану и оттащили от меня. К нам бросились полдюжины других заключенных – то ли восстановить мир, то ли поглазеть на войну. Голос Квинтаны так звенел от ярости, что я не разбирал, как он меня обзывает и чем угрожает. Поднявшись на колени, я взглянул наверх. Астерские охранники, припав к окошкам, смотрели на нас без обычной скуки. Одна, женщина с короткими рыжими волосами и татуировкой на подбородке, сочувственно улыбнувшись мне, пожала плечами. Я встал, но пульсирующая боль снова сбила меня с ног.
Квинтана зашагал прочь, Фонг сопровождала его, чтобы не дать вернуться кружным путем. Остальные смотрели им вслед, а потом ко мне подошел Альберто.
– Я тебе говорил, что будет война.
– Какой ты умный, – пропищал я голоском из детского мультика.
Он взял меня за руки и бережно отвел их от лица.
– Давай посмотрим, – сказал он. И тут же: – Ох, господи. Бедный ты бедный!
Мне затолкали в нос тампоны, пожертвованные женщиной из прежней службы безопасности. Астеры-тюремщики так и не появились. Политика этого огромного зала касалась только нас, астеры ни одну сторону не поддерживали. Однако к возвращению Брауна с конвоем весь зал говорил о пропущенной им драке.
Охрана не снабжала нас зеркалами. Я видел свое отражение только в лицах других и по ним судил, что выгляжу довольно паршиво. Альберто оторвал рукав своей робы и смочил под душем. Кровь запеклась, промокший костюм и борода склеились и тянули кожу при каждом движении. Я сел спиной к стене и со всем возможным достоинством принимал заботы Альберто. Я видел, как Браун подошел к Фонг, видел, как они разговаривают. Браун переминался с ноги на ногу и все оглядывался через плечо, словно боялся, что Квинтана теперь нацелится на него. Я терпеливо ждал, опасаясь спугнуть его первым же движением. Квинтана расхаживал в дальнем конце зала, бормотал себе под нос, а за ним ходили люди Фонг и Меллин из «формирования образов». Настроение вокруг меня переменилось. Когда Квинтана стал злодеем, я попал в жертвы. А с жертвой позволительно иметь дело.
– Фонг мне рассказала, что тут было. Вид у вас дерьмовый, – заявил Браун, утверждая превосходство прежде, чем признать слабость.
– Я виню себя, – ответил я и после паузы добавил шутливую ноту: – Нет, по правде сказать, виню Квинтану.
Альберто, который принес мне заново смоченную тряпку, увидел, что мы разговариваем, замялся и свернул в сторону, сел отдельно. Браун опустился на пол рядом со мной.
– Он всегда был дрянью.
Я, согласно хмыкнув, ждал продолжения. Браун неловко поерзал. В животе у меня все сжалось, горло перехватила уверенность, что он сейчас выразит сочувствие и уйдет. Я ухватил его за рукав, как будто мог удержать силой, но спросил спокойно:
– Он много вам сказал?
– Они сказали, – поправил он. – Марсианина там не было. Только астерская охрана.
– Что они говорили?
– Спрашивали, что это такое.
– И что вы им сказали? – спросил я. Не дождавшись ответа, попробовал еще раз: – Что это?
– Развитие изначального образца протомолекулы. Это вы, конечно, успели понять? Пока терминал был у вас?
– Успел, – признал я. Откровенность мне ничего не стоила.
– Штука в том, что они сами знают. Я уверен. Им не задачу надо решить. Это экзамен. Они проверяют, расколем ли мы загадку, которую они уже разгадали. Они этого не говорили, но я слышал, как надо мной смеются.
Это было обидно, но сейчас не время, чтобы нянчиться с обидами. Браун, приоткрыв раковину, дал мне шанс, и я поспешил вогнать нож между створками, чтобы не дать им сомкнуться.
– Скажите им, что нужны двое. Просите, чтобы взяли нас обоих, тогда я вам помогу.
Я видел, что глаза его жадно заблестели, уловил в них бычью хитрость. Получив мою помощь, он будет волен забыть о договоренности; я не сумею его принудить или заставить заплатить за предательство. Я постарался сохранить невинную мину. Думаю, разбитый нос и борода помогли.
– Спасибо, Кортасар, – сказал Браун, доставая из-за пазухи терминал.
Я взял его мягко, заставив себя не хватать. Файлы, как розы, расцвели под моими пальцами, я, как в океан, погрузился в числовые данные, изображения и аналитику. Прежде я скользнул по поверхности, но под ней скрывалась бездна, и я с восторгом нырнул в нее. Некоторые крупномасштабные структуры выказывали органическое происхождение: двойные липидные слои, протоновые насосы, нечто, бывшее когда-то рибосомой, а теперь почти неузнаваемое. Наверное, это и сбило Брауна.
Он исходил из того, что клеточная мембрана и действовать должна как клеточная мембрана, и не учел, как ее свойства могут быть использованы для иных целей, помимо отделения одного от другого. А она с тем же успехом могла служить трассой движения для молекул, чувствительных к воздействию частичного заряда молекул воды. Или как поляризующий растворитель. Би-слои, как в той оптической иллюзии с вазой и профилями, могли и определять ограниченные ими объемы, и служить дорожной сетью. И это речь идет только о массивных, макромасштабных выражениях записанной в исходных частицах информации.
Я листал дальше, погружался глубже, плавал в море связей и допущений. Время не то чтобы остановилось, но стало несущественным. Я не думал о Брауне, пока тот не тронул меня за плечо.
– Это… интересно. Позвольте разобраться.
– Только помните, – сказал он, – я главный.
– Конечно.
Как будто я мог об этом забыть!
Я провозился дольше, чем хотелось бы. Пришлось покопаться в данных и собрать по сусекам все, что я помнил о прежнем эксперименте. Время отчасти разъело воспоминания, а что-то могло и исказить. Но главное сохранилось. И от изумления у меня то и дело захватывало дух. Но мало-помалу я увидел общую картину. И ее центр. То, что про себя назвал пчелиной маткой. Многие структуры оставались недоступны моему пониманию – и, думаю, человеческому пониманию вообще, – но в других обнаружился смысл. Листки, имитировавшие бета-складки, и выраставшие на них сложные системы контроля и сопоставления с образцом, в которых
