Ночи я делил между комнатой общежития и ярко освещенными барами и безалкогольными кафе на окраине кампуса.
Мало-помалу я превращал грустного, искалеченного травмой мальчика, сбежавшего от Лондрины и базового обеспечения, в глубокого, серьезного и целеустремленного мужчину. Я одевался в стиле научных сотрудников, носил узкий черный жилет и шелковые рубашки песочного оттенка, как было в моде у студентов-биологов. Я даже вступил в студенческий союз, занимавшийся пропагандой науки, и высиживал длинные, гневные, затянутые сигаретным дымом собрания и спорил с участниками более традиционных программ, ворчавшими, что моя работа ближе не к инженерии, а к философии.
Я немножко пил вино, немножко покуривал марихуану, но наркотики, которыми питался университет, были не для вечеринок. Тель-Авивский автономный университет держался на ноотропах: никотин, кофеин, амфетамин, декстроамфетамин, метилфенидат, 2-оксо-пиролидина ацетамид. Мой сосед по комнате Аарон обеспечивал мне и пути их доставки, и оправдывающее их мировоззрение.
– Мы на дне, – говорил он, откинувшись на подлокотник нашей дешевой пенковой кушетки. – Ты, и я, и все здесь. Настоящая школа не для нас.
– Это и есть настоящая школа. Мы здесь делаем хорошие работы, – возражал я.
Мы ели лапшу с черным соусом, купленную с тележки, проезжавшей по коридорам общежития, и от мисок поднимался запах, похожий на запах оливок.
– Именно! – Аарон ткнул вилкой в мою сторону. – Мы здесь держимся на уровне самых передовых, самых финансируемых школ. Мы, шайка выскочек. Наши маменьки не вносят многомиллионных грантов. Мы не пасемся на открытиях, сделанных каким-нибудь факультетским чином семьдесят лет назад. Думаешь, в «Эколь» есть программа по наноинформатике?
– Да, – сказал я, догадываясь, что это не так.
– Нету! А у нас есть. Потому что мы, чтобы выжить, должны удержаться на переднем крае. У нас ни статуса, ни денег, нечем привлечь рекрутеров, союзы и гранты. Мы сами по себе. – Он вытащил из кармана плоскую коробочку и погремел содержимым. – Чего другие не могут, не хотят или не считают нужным, то для нас – необходимость.
В глубине моей груди сонно шевельнулась жажда справедливости, но я не сумел найти возражений, тем более что так же, похоже, считали все участники программы. Несправедливо, думалось мне, было бы, если бы препараты перекашивали игровое поле. А когда ими пользуются все, игра честная.
По ходу своей университетской карьеры я приближался к тонкой линии студенческих горизонтов. Я все меньше думал о справедливости и все больше – о себе. Программа наноинформатики еще не успела обзавестись собственными мощностями. Половину того, что требовалось для занятий, заимствовали у других программ, и преподаватели не всегда включали в расчеты меня. В семинаре высшего уровня, кроме меня, участвовали шестеро студентов-биологов, изучивших курсы, которые я задел только краешком. При таких условиях естественно было прибегнуть к оттачивавшим ум препаратам.
К моему последнему году и Аарон, и Давид Артемис Кун уехали. Аарону после выпуска предложили место в группе ультрапередовых исследований и разработок, занимавшейся такими делами, что даже название ее засекретили. Кун теперь вел гостевой курс в лунном университете Нанкай, поднимая уровень их новорожденной программы по наноинформатке. За время жизни в Тель-Авиве завелись у меня и другие приятели и преподаватели, но отсутствие этих двоих особенно угнетало, и я постепенно повышал дозы препаратов. Я теперь включал в пропись седативные, уверяя себя, что они помогают отдохнуть и перезарядить аккумуляторы. А чувство бездумной свободы, которую давал их прием, я толковал как свидетельство испытываемого постоянно стресса.
Выпускной прошел в синагоге с белыми колоннами и арками, с красивой золотой лепниной на стенах и выложенными на потолке изречениями на иврите. По помещению разносились ноты «Старых друзей», мелодия приобретала глубину и торжественность, каких я раньше за ней не замечал. Организм, изнасилованный по случаю выпускных экзаменов ударными дозами ноотропов и добитый виски с содовой, мстил мне тошнотой и головокружением. Славный час достижения новой вершины я провел, сдерживая рвоту. Я гадал, гордость или отчаяние мог бы испытывать витающий надо мной дух матери. Потом, с дипломом в руке и с мантией на плечах, я вышел в общественный парк, присел на каменную скамью и заплакал, зовя мать, захлебываясь печалью, которую гнал от себя столько лет.
Трудно сказать, какая из примет беды заслуживала названия «первой». На приеме у куратора по трудоустройству я битый час объяснял ей, что включает и к чему применима моя специализация. Когда я уходил, она была чуть лучше подготовлена к тому, чтобы помочь мне найти работу. Мне стали приходить письма – настоящие письма на желтоватой бумаге – от управления по благосостоянию с вопросом, собираюсь ли я вернуться в списки базового. Группа Стравоса, Биях/Сиях и Незавершенная история подтвердили получение моих заявок и замолчали.
Три месяца я смеялся. Говорил себе и друзьям, что передовые исследования всегда кажутся невразумительными тем, кто не принимает в них участия. Дело куратора – не понять меня, а просто навести мосты. Если она не справится, есть другие способы. Я делал вид, что это все не проблема, а заминка, и смеялся над перспективой вернуться на базовое. У меня был диплом признанного университета. Были рекомендательные письма. Дешевое жилье, безвкусная еда, одежда из утилизатора и минимальное медобслуживание – у меня за спиной, а не в будущем. Трудоустройство оказалось не таким быстрым, как я ожидал, но я мог себе позволить быть терпеливым. У меня еще оставались полгода обеспеченного проживания для выпускников, только вскоре они превратились в три месяца, потом в семь недель и, наконец, в двенадцать дней.
Уже невозможно было отрицать, что я лишусь крова раньше, чем найду место, а мои друзья большей частью разлетелись к новым местам работы. Одиночество день и ночь давило мне на затылок. Я стал злиться по мельчайшему поводу.
Курс, который должен был дать мне самые широкие возможности, на деле оставил меня в четвертом ряду, болтаться за спинами узких специалистов. И это еще была не худшая из моих бед. Я рассчитывал, что, сдав последний экзамен, без особых усилий откажусь от ноотропов и седативных. Раз уж в них больше не будет надобности. А если я время от времени помогал себе таблеточкой разбираться в удивительных сложностях взрослого мира, так то же самое без вреда для себя делали другие, и никто их за это не клеймил. Без таблеток я ощущал себя тупым и рассеянным. А седативные принимал, только чтобы крепче спать, лучше отдыхать и продуктивнее работать.
Озарение настигло меня в кафе на улице Игаль Алон, под медным навесом, где я сидел, накрыв ладонями ручной терминал. За чашкой чая с пирожными я
