— Наверное, мы Братья по Разуму?
Усмехнулся он не случайно. Его роман «Братья по Разуму» был переведен на дюжину языков, среди них почему-то даже на бенгали. Сейчас, в одуряющей духоте, в спиртовом мерцании пульсирующего вокруг сосны призрака любая литературная ассоциация вызывала у Веснина усмешку.
— Твоя реакция определяет твою ступень.
— У Разума есть ступени?
— Я насчитываю их семь.
— На какой нахожусь я?
— Ты вступаешь на третью.
Веснин нащупал спички. Если призрак говорит о семи ступенях, это может означать, что сам он их давно прошел. Интересно, доносится голос Кубыкина до других палаток? Неужели это шутки Ванечки? Могу я выйти?…
— Твоя свобода не стеснена.
Уже хорошо, нервно хмыкнул про себя Веснин. Только ведь это слова… Вот я выползу из палатки, тут меня и шваркнет разрядом… Чувствуя неприятное стеснение в груди, он все-таки наполовину высунулся из-под откинутой полы…
Никого.
В палатках темно.
Похоже, он действительно разговаривает с призраком.
Странно, эта мысль Веснина не успокоила. Раскурив сигарету, он с упорством идиота повторил вопрос:
— Кто ты?
— Ты не поймешь ответа.
Похоже, ему не собирались уступать.
— Откуда ты?
— У Разума одна родина.
— Что это значит?
— Ты не поймешь ответа.
— Но почему?
— Дети не всегда понимают слова взрослых?
— При чем тут дети? Они вовсе не дураки. Любому ребенку можно растолковать самое сложное понятие.
Голос Кубыкина прохрипел:
— Ты когда-нибудь возвращался в детство?
— В какое детство?
— В свое собственное.
— Я не умею возвращаться в детство. Время необратимо. Этого никто не умеет. Как это — вернуться в детство?
И зачем? — спросил он себя.
Чтобы снова чувствовать холод пустого дома? Чтобы дед Антон, плача и матерясь, снова воровал чужие дрова? Чтобы снова оказаться в стылых очередях, понимая, что хлеб и сегодня могут не привезти? Чтобы…
Нет, сказал он себе, я не хочу возвращаться в детство.
Он вспомнил о матери, и сердце его больно сжалось. Сухая морщинистая ладонь, на ладони печеная в золе картофелина, иногда кусочек желтого сахара. На что мать умудрялась выменивать эти богатства? Нет, он не хотел возвращаться в детство. Совсем наоборот, он лучше бы вытащил оттуда, из тех мерзлых голодных лет свою младшую, умершую от недоедания сестру, свою мать, плачущую над очередной похоронкой, даже нечестивого соседа деда Антона, воровавшего у них дрова. Он, Веснин, выжил. Он вырвался из голодного детства. Может, именно та печеная картошка на ладони матери и спасла его? Он отдышался, отъелся, взял свое, а младшая сестра навсегда осталась там — в детстве.
Нет, Веснин не хотел туда возвращаться.
Он даже в книгах старательно избегал этой темы.
— Детство… — пробормотал он. — Что тебе в моем детстве?… — Он не знал, к кому обращается. — Личный опыт всегда остается только личным опытом. Разве не так?
— Вспомни.
Голова закружилась.
Веснин увидел широкую пыльную улицу большого села Завьялово.
На выщербленных ступенях крошечной каменной церквушки, давно превращенной в овощной склад, сидел Ванечка Шашкин. Деревенский пацаненок в заношенной рубашонке, в подвернутых, великоватых для него штанах, на корточках примостился у его ног, заворожено следя за кончиком хворостинки, которой Ванечка рисовал на пыльных ступенях странные чертежи. Пассажиры давно вернулись в институтский автобус, нагулявшись после двухчасовой непрерывной тряски, не торопился только Ванечка, казалось, он не слышал окликов: «Эй, Архимед!.. Закрывай семинар!.. Ванечка, черт тебя!..»
Спокоен был лишь водитель автобуса.
Грузный, морщинистый, он тяжело сложил на руле испачканные мазутом руки. Он не материл Ванечку и не торопил его. Только повернул голову, когда Ванечка, наконец, поднялся в автобус:
— Не зашибут мальчишку лошади?
Возле церквушки действительно бродили спутанные лошади.
— Не зашибут, — уверенно ответил Ванечка. — Ему уже почти три года.
— Ага, — кивнул водитель. — Я так же бегал.
Что-то незримое соединило грузного водителя и Ванечку, все в автобусе это вдруг увидели, уловили. Каждый пусть на мгновение, но вернулся на ту свою единственную пыльную улочку, Мазутную или Телеграфную, ставшую ныне Звездной или Космической, к тому единственному человеку, который когда-то, как вот только что Ванечка, сидел рядом с ними, и чертил на пыльных ступенях странные волшебные чертежи.
Веснин тряхнул головой. Ванечка Ванечкой, но он впрямь чувствовал себя ребенком. Будто заигрался на завалинке под закрытым окном, а окно внезапно растворилось, и выглянул странный, видно, не злой, человек. И видно было, что готов он ответить на любой вопрос, только не теряйся, спрашивай, а Веснин растерялся и не успел спросить…
— Мое детство — это мой опыт, — сказал он вслух. — Зачем тебе чужой опыт? Ты что, не знаешь, что человеческий опыт на восемьдесят процентов замешан на лжи?
— Дети лгут, — все так же непонятно ответил голос Кубыкина. — Однако не их ложь разрушает миры.
— Это и у тебя так?
Веснин замер. В его невинном вопросе таилась ловушка. Заметит ее Иной?
Заметил… Будто в чистую воду бросили горсть песка — пульсирующий шлейф, расползшийся по траве, замутился… Темные струи разматывались по спирали, рвались изнутри, бились под какой-то невидимой, но, несомненно, прочной оболочкой… И перед этой безмолвной, как вечерние зарницы, чудовищно непонятной борьбой Веснин действительно почувствовал себя ребенком. Он нес всякую чепуху. Он не нашел главного вопроса…
Утром Веснин вспомнил все.
Над сонной базой царило все то же душное сухое безмолвие, все спали. Впрочем, у причала не оказалось весельной «семерки» Анфеда, значит, он ушел в море проверять поставки. А может к устью речки Глухой — ловить лещей. Так Веснин и подумал: ловить лещей. Вспомнил высказанное Анфедом желание.
На крошечном костерчике сварил кофе.
Темные палатки, увядший лес, так и не разразившаяся гроза. С ума можно сойти, бормотал про себя Веснин. Тут скоро не просто таинственные голоса начнешь слышать, тут скоро видеть начнешь.
Что-то мучило его, заставляло настороженно вскидывать голову.
